Category: лытдыбр

Category was added automatically. Read all entries about "лытдыбр".

Осень за окном

Моя соседка (дама в возрасте) 20 лет голосовала за ЕР - а вчера проголосовала за ЛДПР.

Совершенно независимо от неё (вы же знаете, у меня независимый ум) я (собственно, и идти не собирался, но раз уж вышел на улицу) завернул на участок, и, оправдавшись перед ментом за полотенце и тапочки ("я просто в баню собираюсь, вот и"), заглягнувшем мне в самое интимное, в смысле в сумку, на предмет пластита и гранат, но ничего этого не оказалось

Я проголосовал за ЛДПР. Мотивы мои крайне просты.



Весь путинизм - от Ельцина до Навального - УГРЮМЫЙ очень. О том же и Крылов писал.

А Жирик хотя бы получает удовольствие от жизни. Чего я и всей России желаю.

От всей души.

Париж

Чуточку удивляет меня ваша реакция на мои эстетские изыски 20-летней давности, ну да ладно. Как по мне, после появления «Курортного детектива» всё это устарело самым безнадёжным образом. Этот роман вобрал в себя и аккумулировал всё моё предыдущее творчество, и там ещё много нового.

Всякое бывает. Меня теперь читатели в писатели производят, после прочтения «Мюнхена» - а до этого я кем был?

Но если понравилось, так чего же и нет. Влеплю тогда ещё один рассказец.

ПАРИЖ

Меня всегда привлекали брошенные столицы, и чем грандиознее возвышались их империи, чем обширнее были подвластные им земли, чем неисчислимее казались населявшие их племена и народы, тем сильнее меня трогали печальные развалины, оставшиеся от этого навсегда отошедшего в прошлое величия. Невнятные следы, почти стертые временем, чудом сохранившиеся обломки цветущих городов, теперь засыпанные песком, волновали мое воображение намного больше, чем сегодняшние мировые столицы, хищные, трезвые и будничные. Я знал, что со времен Гесиода каждая эпоха искренне и безмятежно считала себя наихудшей в истории человечества; но это не мешало мне отыскивать свой золотой век в толще истекших столетий, старательно и неотступно просеивая их, как песок, между пальцами.

Париж, еще вчера бывший гордой столицей Европы и мира, и так и не смирившийся с утратой своего положения, занимал совсем особое место в этом ряду городов, оставленных кипучей исторической жизнью. Нигде закат былого могущества не был преисполнен такого ностальгического очарования, как в Париже. Сам этот город, его бульвары и набережные, представлялся мне как бы всегда окутанным мягкими вечерними сумерками, со столиками на улицах, ароматом кофе и свежевыпеченного хлеба. Однако мне хотелось прочитать в нем не только этот волнующий эпилог, но и, осторожно сняв верхний слой сбывшейся действительности, попасть в тот мир, который влек меня с детства, когда я взахлеб читал о бурном прошлом этого города.

Когда я садился в поезд, направлявшийся в столицу Франции, у меня было ощущение, что я беру с полки увлекательную книгу, о которой я давно уже слышал, но все никак не мог встретить в библиотеках. Но просмаковать это предвкушение мне не удалось: как только я устроился в кресле и плоский североевропейский пейзаж, двинувшись назад с пугающей скоростью, слился за окном в одну серо-зеленую массу, я тут же провалился в мертвенный, тяжелый сон. Последнюю неделю мне удавалось поспать только в поездах; но если в России даже расстояния между Москвой и Петербургом было вполне достаточно для полноценного восстановления сил, в маленькой Европе одну столицу от другой отделяло всего несколько часов езды.

Поезд уже замедлял ход перед вокзалом, когда я смутно, сквозь сон, почувствовал, что мягкий подлокотник, на который опиралась моя одурманенная голова, шевельнулся. Приподнявшись, я некоторое время пытался удержать верхнюю часть тела в равновесии, ощущая при этом, однако, полную невозможность разлепить глаза. Открыв их все-таки, я увидел в соседнем кресле вполне симпатичную девушку, которая глядела на меня почему-то с изумлением.

– Bonjour, mademoiselle, – сказал я ей машинально.
– Bonjour, monsieur, – ответила она.

Порадовавшись этому нечаянному знакомству, я уже открыл было рот, чтобы продолжить наш учтивый разговор, как вдруг осекся, сообразив, что это на ее плече моя голова мирно покоилась по крайней мере последние полчаса. Из того, что я знал о парижских нравах, как будто вытекало, что это-то как раз и следовало счесть самым удачным началом для завязывания отношений, но моя скифская дикость не позволила мне воспользоваться моментом. Единственное, на что я решился, это задать вопрос, еще более глупый, чем то положение, в котором я оказался.

– Est-ce que c’est Paris? – спросил я, когда поезд уже стоял на перроне.
– Oui, sans doute, – сказала девушка с некоторым сарказмом в голосе и вышла из вагона.

Я сделал то же самое и через несколько минут уже забыл о неловком инциденте. Меня захлестывало одно из самых сильных ощущений, когда-либо испытанных в жизни. Оно нашло на меня внезапно, неожиданно для меня самого, как только я осознал, где я нахожусь. Я пробирался через парижские улицы и бульвары, без цели, без направления, забыв обо всем, останавливаясь в ошеломлении после каждого поворота, открывавшего все новые и новые городские дали. Мое сердце неистово колотилось, меня переполнял самый неистовый восторг, в ушах шумело, как после хорошей дозы шампанского. Я невольно сдерживал шаги; мне казалось, что волна ликования подхватит меня, и мое тело взмоет над тротуаром от любого неосторожного движения.

Очутившись через несколько часов на Елисейских полях, я почувствовал, что мое упоение, пройдя свою высшую точку, пошло на спад. Темнело; пора было подумать и о ночлеге. Денег у меня было немного, и я решил провести несколько ночей в палаточном городке, расположенном, как я знал, на берегу Сены, в Булонском лесу. Как только я покинул шумные центральные улицы и свернул в глухую чащу, я сразу же понял, что найти нужное мне место будет очень непросто.

Булонский лес, в отличие от Елисейских полей, своему названию соответствовал; на ухоженный, освещенный и обитаемый парк, против моего ожидания, он не походил совершенно. Странно было из городской суеты сразу попасть на лоно природы, с кряжистыми, беспорядочно растущими деревьями, лугами, над которыми струился вечерний туман, и блестевшими в полумраке озерами.

Какое-то время я блуждал в этих дебрях, в смутной надежде, что причудливо переплетающиеся дорожки выведут меня куда-нибудь поближе к цивилизации. Так и случилось: не прошло и получаса, как впереди блеснул широкий тракт, по которому стремительно неслись машины. Выйдя к нему, я увидел, что по его обочине с двух сторон рядами стоят темные фигуры, которые я поначалу принял за статуи.

Вскоре, однако, выяснилось, что это были живые существа, причем одни только дамы, возраста преимущественно весьма почтенного. Одеты они были очень кокетливо, что уже могло навести меня на некоторые размышления, но где мне было разбираться в европейской социальной иерархии!

Устремившись к этим таинственным особам, я стал расспрашивать их, как выйти к Сене. Не все из них вполне понимали меня; особые трудности в этом деле представляло произнесение слова «Seine» должным образом, то есть с глубоким носовым звуком. Дома, в процессе тренировки, я просто зажимал в таких случаях нос рукой, отчего мое французское произношение становилось почти идеальным.

Здесь, к сожалению, прибегнуть к этому рецепту уже не было возможности. Разговоры и так получались слегка натянутыми, как ни старался я продемонстрировать всю отпущенную мне галантность и обходительность. Мои прелестные собеседницы почему-то всякий раз розовели, когда я обращался к ним «мадам», и, похоже, рады были поскорее от меня отделаться. Уже покинув их и направившись к кемпингу, я вдруг догадался, зачем они собрались ночью у дороги и каким ремеслом там промышляли. Тогда же я сообразил и то, что мне следовало именовать их «мадемуазель», как это принято в таких случаях; называя их «мадам», я как бы незаслуженно повышал их в чине. Мадам – это уже хозяйка, содержательница борделя, и обращаться так к «девушкам» любого возраста было то же самое, что говорить лейтенанту «господин майор».

Обдумывая этот лингвистический казус, я вышел к палаточному городку, и вскоре устроился в нем на ночлег, заплатив за место на лужайке столько, что в другом, менее популярном городе, за эти деньги можно было разместиться в роскошном отеле. Уже засыпая, я вдруг вспомнил, что двести лет назад, когда Петербург в очередной раз вознамерился стать столицей мира, именно здесь, в Булонском лесу, стояли наши войска; Париж тогда был дальней окраиной Российской Империи, как Кавказ, Финляндия или Калифорния.

Ворочаясь в своей палатке, я вспоминал Пушкина, посетившего русский военный лагерь в Турции и даже принявшего участие в боевых действиях, думал о Батюшкове, бравшем Париж. Но историко-литературные ассоциации на сей раз занимали меня недолго; воображаемый гул сражений перешел в ритмичный, монотонный грохот, уводивший меня все дальше и дальше в беспамятство, пока глубокий и прочный сон не сковал мое сознание окончательно.

Наутро ярко светило солнце, и птицы щебетали в кустах вокруг меня. Выбравшись из палатки, я отправился в город в самом радужном расположении духа. Идти было неблизко, и по дороге я вспоминал Руссо, который, когда ему было шестнадцать лет, с таким же праздничным и беззаботным настроением шел из своей Швейцарии в Италию. Когда я увидел вдали светлые громады парижских зданий, сердце мое снова сделало перебой; но вчерашний восторг более не повторялся; я чувствовал только страстное нетерпение и желание поскорее погрузиться в огнедышащие недра величайшего европейского города. И этот город подхватил меня, закружив в мощном смерче своих домов и шпилей, газонов и набережных.

Изнемогая от острого, тягучего наслаждения, я пил кофе на бульваре Капуцинов, сидя за плетеным столиком и украдкой разглядывая девушку напротив. Засмотревшись на нее, я даже забыл подсластить свой кофе и долго помешивал его серебряной ложечкой, держа нераспечатанную упаковку сахара в руке. Очнувшись от прямого, удивленного взгляда девушки, я пробормотал зачем-то французское извинение и уткнулся в свою чашку.

Над прогретыми мостовыми тянуло дымом, как будто где-то далеко сжигали сухие листья, и, вдыхая этот запах, я чувствовал, что мое тело опять становится легким, воздушным, невесомым. Дрожь экзальтации охватывала меня исподволь, незаметно; мне хотелось сказать окружающим что-то приятное, сделать комплимент своей девушке, может быть, даже поцеловать ее. Сидя за одним столиком с этой юной парижанкой, среди ухоженных и благообразных французов, мирно и с явным удовольствием вкушающих свой поздний обед, я чувствовал себя небожителем на пиру.

Потом я снова отправился бродить по городу, который сверкал и переливался передо мной, как картинка из калейдоскопа, преображающаяся при каждом движении. Дома сменялись храмами, золоченые купола – современными модернистскими конструкциями. На набережной Сены я ел маслины из банки в компании какого-то запущенного художника, показывавшего мне свои этюды; пройдя через «парижских улиц ад», я снова оказывался на бульварах, тихих и пустынных; выйдя из церкви, я попадал в мраморный дворик, с шумным фонтаном посредине, у которого я долго сидел, слушая доносившееся через раскрытые двери гудение органа.

Так прошло несколько дней; только тогда я вспомнил, что в Париже, кроме улиц и площадей, крыш и фасадов, есть еще и коллекции живописи, великолепные музеи, королевские дворцы и прочие чрезвычайно занимательные вещи. Изначально я думал провести здесь несколько дней, после чего отправиться в путешествие по Франции, по всей ее оконечности: вдоль Средиземного моря, Пиренеев и Атлантики. Но, пробыв в Париже около недели, я почувствовал, что оторваться от этого города у меня нет никаких сил, и я застряну в нем до тех пор, пока совсем не останусь без денег.

Между тем деньги мои таяли очень быстро, что меня несколько смущало. Не раз и не два я прикидывал, хватит ли мне их вообще для возвращения домой, и, в зависимости от моего настроения, результаты этих выкладок отличались очень сильно. Впрочем, как врожденная, так и возрастная беспечность не позволяла мне уж очень задумываться над такими приземленными вопросами, и я, махнув на них рукой, предоставил события их естественному течению. Они и не замедлили двинуться своим ходом, и в одно прекрасное утро привели к тому, что, проснувшись в своей палатке и позавтракав вином и консервами, я обнаружил, что денег у меня не осталось почти совсем. В некоторой задумчивости я отправился бродить по городу, размышляя над тем, что мне теперь делать.

Когда-то я хотел проверить свою способность к выживанию простым и эффектным способом: отправиться куда-нибудь подальше, лучше всего к Тихоокеанскому побережью, не взяв с собой денег ни на жизнь, ни на обратный билет, и посмотреть на свои дальнейшие действия. Кажется, теперь мне представлялся хороший повод провести этот увлекательный эксперимент, пусть и в несколько урезанном виде.

Погрузившись в размышления, я шел не разбирая дороги, пока не оказался в квартале, в котором еще не был. Выглядел он довольно подозрительно; немного успокаивающе подействовали на меня только милые девушки в коротких юбочках, стоявшие по обе стороны переулка и приветливо мне улыбавшиеся. В остальном это было самое злачное место, с неряшливыми продавцами какой-то наркотической дряни, разложенной на деревянных лотках, гигантскими грудами мусора и пыльными треснувшими стеклами в домах. Эти экзотические декорации, однако, отвлекали меня недолго; углубившись снова в свои мысли, я шел по улице, не обращая ни на что внимания, как вдруг чья-то мускулистая рука схватила меня сзади за локоть. Я резко обернулся, и увидел совершенно незнакомого господина в черном котелке, ухмылявшегося самым наглым образом; в его облике было что-то крысиное.

– Брат! – воскликнул он по-русски с немыслимым акцентом, и вдруг потащил меня к приземистому кирпичному зданию, находившемуся неподалеку. У входа там стояли две гориллы в пиджаках и ярких галстуках; при нашем приближении они почтительно вытянулись. От неожиданности я стал сопротивляться только тогда, когда оказался уже в помещении. Стряхнуть с себя цепкого, как прилипала, француза мне не удавалось, и после некоторого противоборства я остановил сопротивление, чтобы посмотреть, как дальше будут развиваться события.

В глубине комнаты, в которую я попал, за деревянной конторкой располагалась девушка, перед которой на столе лежала ручка и груда каких-то бланков. Державший меня господин немного ослабил хватку и начал что-то кричать этой особе, но так быстро и горячо, что я почти ничего не мог разобрать. Минуту или две она слушала его неподвижно, как будто в оцепенении, после чего быстрым, кошачьим движением схватила бланк и приготовилась что-то писать. Это было уже выше моих сил; завопив что-то гневное и угрожающее, я вырвался из непрошеных объятий и кинулся к выходу. На беду, определить в потемках верное направление мне не удалось: сгоряча я нырнул не в ту дверь, которая вела к выходу. Оказавшись в узком коридоре, я несколько мгновений поколебался, а потом, решив не возвращаться, двинулся вперед, к светлому пятну, маячившему впереди. Быстро пройдя несколько шагов и отдернув тяжелую штору, я оказался в большом подвальном помещении, терявшемся в сигаретном дыме. На мое появление никто не обратил внимания, хотя людей было довольно много: одни сидели у каких-то столов, на которых раскладывали карты, другие, столпившись, окружали столы с рулеткой; третьи выпивали у барной стойки. Здесь было темно, только над каждым столом ярко горели лампы, свисавшие с потолка.

Я хотел повернуться и уйти, но меня задержало удивительное зрелище, никогда не виданное мною ранее. За ближайшей рулеткой сидел молодой человек, бледный как мел, так что за него становилось даже страшно, и пожирал взглядом быстро вращающееся колесо, вокруг которого бегал маленький шарик. Перед ним на столе лежала основательная горка ассигнаций, частью довольно крупных, насколько можно было разглядеть.

– Le jeu est fait, – негромко произнес важный господин, стоявший по другую сторону от игроков, и я просто физически почувствовал, как возросло напряжение вокруг стола. Через несколько мгновений шарик, замедляясь, стал прыгать по колесу, пока, наконец, не замер в одной из его ячеек. Обстановка сразу разрядилась. Крупье назвал какие-то цифры, и на устах бледного молодого человека появилась слабая улыбка. Придвинув к себе свой выигрыш, он начал складывать деньги в бумажник, старательно сортируя их по достоинству. Через минуту его место за столом освободилось, и я поспешил занять его – просто для того, чтобы посмотреть поближе на игру, которая меня очень занимала. В ее правилах я пока ничего не понимал, и поэтому взял со стола красочный буклет с объяснениями. Первое, что там было написано, почему-то по-английски, это «Американская рулетка – любимая игра Достоевского». Я знал о том, что наша культура уже более столетия совершает свое победное шествие по планете, но поневоле все-таки вздрогнул от неожиданности. Впрочем, мне еще повезло: учитывая то, каким путем я попал в это заведение, я мог прочитать что-нибудь еще похлеще, скажем: «Русская рулетка – любимая игра Маяковского».

Текст в брошюре был простой, к тому же английским я владел лучше, чем французским, но, несмотря на это, понять мне ничего не удавалось. Описано все было очень кратко, буквально в двух словах, причем основное внимание уделялось разрешению споров между посетителями и казино. Отложив брошюру, я стал следить за действиями своих соседей, и довольно быстро во всем разобрался. Передо мной на столе было красочное поле с номерами, на котором, однако, ставки делались не так уж часто. В основном игроки ставили на большие клетки красного и черного цвета рядом с полем, а также на клетки с надписями «even» и «odd». Эта последняя альтернатива была мне понятнее всего: очевидно, что если я поставлю на «четное» и выпадет четный номер, то что-нибудь мне заплатят обязательно. Так я и сделал, рискнув десятифранковым билетом. Колесо повернулось, и я выиграл – крупье придвинул ко мне столько же, сколько я поставил.

После этого несколько оборотов колеса я просидел не двигаясь, бессмысленно глядя на катящийся шарик. Ощущения мои были самые смутные и неопределенные, но скорее приятные, чем неприятные. Я всегда болезненно переносил неудачи и очень радовался любому везению – мне казалось в такие моменты, что проверяется само отношение мироздания к моему существу, совершенно беззащитному перед роковыми силами. В целом, как мне представлялось, судьба ко мне была благосклонна; но всякий раз, когда у меня случалась мелкая или крупная неприятность, я воспринимал это как первые признаки того, что счастье от меня отвернулось, причем, возможно, навсегда. Мелкие удачи, часто даже наполовину выдуманные, я всегда воспринимал как поощрения, как доказательства того, что я движусь по правильному пути. Иногда, после страшных жизненных катастроф, мне начинало казаться, что никакой осмысленности в течении моей жизни нет и вовсе, что все определяется ничего не значащим стечением случайностей; но такая мысль была для меня совершенно нестерпима, и я скоро оставлял ее. Я мог еще думать, что судьба меня преследует, что она олицетворяет собой злое, разрушительное начало, которому надо противостоять до тех пор, пока это возможно – но считать, что никакой судьбы вообще не существует, было невозможно.

Как обостренно я ни прислушивался к постоянному чередованию удач и неудач в своей жизни, как ни разглядывал этот таинственный узор, как ни пытался разгадать глубокий замысел того, кто определяет мою биографию, но никогда еще я не сталкивался с фатумом настолько прямо, лицом к лицу, как здесь, за игорным столом. Все выглядело очень просто и даже обнаженно – достаточно было поставить те деньги, что у меня были, на ту или иную клетку, чтобы тут же проверить, насколько благосклонна ко мне судьба. От этой ясности мне стало даже жутковато, и я хотел оставить этот эксперимент, чтобы и дальше пребывать в блаженном неведении по этому поводу. Но деваться мне было некуда – денег на дорогу домой у меня все равно не было, так что эту проблему так или иначе, но пришлось бы как-нибудь решать. К тому же меня чрезвычайно соблазняла литературная аура, окутывавшая это занятие; было бы глупо столько читать о нем и ни разу не попробовать по-настоящему проиграться. Последнее, о чем я вспомнил перед тем, как окончательно погрузился в игру, была неведомо как всплывшая из подсознания фраза Достоевского, очень подходившая к моему случаю: «есть что-то особенное в ощущении, когда один, на чужой стороне, вдали от родины и не зная, что будешь сегодня есть, ставишь последний гульден, самый, самый последний!»

Я начал с того, что поставил на красное оба десятифранковых билета, которые еще сжимал в руке. Красное выиграло, и я стал обладателем уже сорока франков, учетверив ту сумму, с которой начинал игру. Потом я присмотрелся к тем ставкам, которые делались на самом поле, на клетках с номерами. Вероятность того, что выпадет именно тот номер, на который я поставлю, была слишком уж ничтожной, это я понимал хорошо. Но можно было поставить на несколько номеров сразу, вплоть до шести; тогда вероятность выигрыша резко возрастала. Взяв снова две десятки, и закрыл ими целых двенадцать номеров. К моему большому удивлению, ни один из них не выпал, и крупье забрал мои купюры. Я проводил их горестным взглядом, как-то явственно почувствовав, что на эти деньги можно было бы, по крайней мере, выбраться из Парижа на окраину, чтобы попытаться там поймать машину. Проигрыш несколько отрезвил меня, но я уже не мог остановиться. Оставшиеся двадцать франков я снова поставил на красное, которое меня еще не подводило и вообще вызывало как-то больше доверия. Выпало черное, и я потерял все, с чего начинал свои опыты.

Деньги у меня еще оставались. Я достал их все и начал швырять на игорный стол, не задумываясь. Ни к чему хорошему это не приводило – я гораздо чаще проигрывал, чем выигрывал. За тем, что происходит с моими ставками, я почти не следил, но несмотря на это, всем своим организмом чувствовал, как стремительно сокращается та сумма, которая еще остается в моем распоряжении. Наконец, призвав себя опомниться, я вдруг увидел, что денег у меня практически нет, и, главное, неожиданно для себя с неприятнейшим чувством понял, что колесо крутится, а весь остаток моих средств лежит не на том номере, который сейчас выпадет. Я подумал тогда еще, что нет смысла ставить наобум, нужно прислушиваться к внутреннему голосу; и тут этот внутренний голос совершенно явственно подсказал мне, куда мне следовало передвинуть мою ставку. Пока крупье не произнес еще свою сакраментальную фразу «le jeu est fait», это можно было сделать; но вместо этого я как-то обреченно, как оглушенный, смотрел на кружащийся белый шарик. Наконец он остановился, и выиграла именно та ставка, которую я предвидел. Все было кончено. Я встал из-за стола и – для того, чтобы окончательно разделаться с этим делом – стал бросать остававшуюся у меня мелочь на зеро, просто потому, что на него еще не ставил.

Я даже не знал, сколько выплачивают по нему в случае удачного попадания. Собственно говоря, о выигрыше я и не думал; мне хотелось избавиться от последней горсти монеток, проставив их почему-то именно на зеро. Должно быть, так чувствовал себя юный Пушкин, когда бросал на прогулке золотые монеты в Неву, чтобы полюбоваться их блеском в прозрачной воде. Но на третий оборот колеса, к моему большому удивлению, шарик остановился как раз на зеро, и я, став обладателем внушительной кучки денег, сел за стол снова, задумавшись о том, как бы выбрать стратегию повыигрышнее.

– Faites le jeu, messieurs! – возгласил крупье, выводя меня из умственного ступора. – Rien ne va plus?

На этот раз удача сопутствовала мне, и я начал выигрывать почти непрерывно. Ни о какой стратегии я уже не думал, почему-то поверив в то, что на этот раз все будет хорошо. Я ставил то на красное, то на черное, то на номера, избегая только совсем невозможных комбинаций, и с удовлетворением наблюдал, как быстро и ровно растут мои капиталы. В этом не было даже особой приятности, прелести риска, настолько я был уверен в том, что теперь фортуна решила мне благоприятствовать. Дух у меня начало захватывать только тогда, когда я перестал делить ставки и начал время от времени весь свой выигрыш, все, что у меня было, ставить на красное или черное. Два раза это прошло успешно, и я разом удваивал свои деньги, но на третий раз чуть было не потерял все, что заработал. В последний момент, когда я делал ставку, меня что-то толкнуло, и я выложил на поле только половину своих денег. Это как то охладило мой пыл, и заставило подумать о том, что, в принципе, моя цель достигнута, и играть дальше совершенно незачем; к тому же и время на дворе было, наверно, очень позднее.

Но уйти так сразу было совершенно невозможно. На всякий случай я поиграл еще полчасика, без особых перемен, впрочем, ни в одну, ни в другую сторону. Наконец публика вокруг меня зашевелилась, и крупье объявил «le trois derniers coups», три последних розыгрыша. Я даже не ожидал, что это так сильно на меня подействует: мне показалось, что у меня отнимают самое дорогое, и никакой возможности воспрепятствовать этому нельзя. Схватив свои деньги, я едва удержался от свирепого желания поставить их на что-нибудь и выиграть – или окончательно проиграться.

Два оборота колеса мне с трудом, но удавалось бороться с этим искушением, однако на третий меня так соблазнила возможность удвоить напоследок весь свой выигрыш, что я, как автомат, не раздумывая, бросил на четное большую часть своих денег. За всю игру я еще ни разу не следил за результатом с таким напряжением. Я просто гипнотизировал взглядом рулеточный шарик, как будто приковывая его к четным номерам. Но меня ждало жестокое разочарование: выпало нечетное, и я оказался в проигрыше.

На другой день, подсчитав все-таки все, что у меня оказалось, я пришел к выводу, что если проехать через территорию Франции автостопом, то мне вполне хватит денег на дальнейшее перемещение на немецких электричках и российских поездах.

Очень бережно и аккуратно, старательно избегая того квартала, в котором я провел вчерашний день, я пробрался через парижские улицы на восточную окраину города, к кольцевой дороге. Вскоре меня подхватила попутная машина. Только когда за окном потянулись блеклые французские поля и фермы, я вздохнул наконец с облегчением, окончательно освободившись от сжигавшего меня соблазна. Все было уже позади.

Сменив несколько машин, я в конце концов покинул гостеприимную французскую землю. Последний из благодетелей высадил меня уже за ее пределами, в крошечном герцогстве между Францией и Германией. До столицы этого карликового государства оставалось около часа ходьбы, и я бодро направился к новому, еще невиданному мною городу. Небо хмурилось; в воздухе было сыро и туманно. Я шел вдоль мощной и загруженной автомагистрали, с колоссальными, какими-то гомерическими дорожными развязками, время от времени проплывавшими глубоко подо мной, и почему-то чувствовал сильную грусть. Исполинские свидетельства человеческого могущества, мимо которых я двигался, действовали на меня угнетающе, тяготили и подавляли меня.

Но вот размах этой воплощенной мощи еще увеличился: мутные пропасти превратились в непроглядные бездны, мосты сменились зубчатыми башнями, дорожный рев перешел в ровный и сдержанный городской гул. Передо мной открывался фантастический Люксембург.

Июнь 2001

Мой любимый киллер

Перечитал (наверное, в 10-й раз) "Мой любимый киллер" Татьяны Поляковой.

Поразительно совершенная вещь. Пелевин отдыхает (по крайней мере, с 96 года).

Ладно, отрывок.

Мне никто не ответил, но из Райкиной комнаты донесся какой-то неясный шорох, я подошла и подергала ручку двери. Заперто. Такого за два года я припомнить не могла и поэтому переместилась к входной двери. Она неожиданно распахнулась, и я увидела парня, который провожал меня от самой почты.

– Привет, – спокойно проронила я и направилась в свою комнату. Толкнула дверь, сделала шаг и еще раз сказала: – Привет.

Никого из находившихся в комнате мужчин я раньше не видела. Возле окна на единственном стуле восседал толстяк лет тридцати пяти. Почти лысый, с бледным отекшим лицом. Глаза было невозможно разглядеть из-за глубоких складок. Нос длинный и острый, что совершенно не вязалось с широкой пухлой физиономией, а узкие губы имели какой-то неприятный фиолетовый оттенок. Общий вид физиономии намекал на пакостный характер.

Пухлые ладошки лежали на коленях, кольцо с бриллиантом и две печатки выглядели не просто вульгарно, а даже смешно. Однако смеяться в настоящий момент мне совсем не хотелось, потому что, кроме толстяка, вызывающего недоумение, в комнате были еще двое. Один стоял возле двери, развернув могучие плечи, как бы давая понять, что назад дороги нет, и машинально разминал пальцы рук, сцепив их замком. Такой тип прихлопнет меня с одного удара и скорее всего даже не заметит этого. Но по-настоящему пугал третий гость. Невысокий, щуплый, похожий на мальчишку-подростка, с узким, землистого цвета лицом и взглядом, от которого мороз шел по коже. Смотрел он пристально, словно прикидывая, что там у меня внутри. Я взглянула на всех по очереди и спросила без энтузиазма:

– Может, вы скажете, в чем дело, или хотя бы уберетесь к чертям собачьим?

– Сядь, – буркнул Толстяк.

Я хмыкнула и демонстративно огляделась: аскетизм моего жилища не предполагал такие мно-голюдные сборища, и сесть в настоящий момент мне было некуда, разве что на кровать рядом с худосочным типом со взглядом психа. «А почему бы и нет?» – решила я и в самом деле села. Признаться, это произвело впечатление. Толстый удивленно приподнял брови, Здоровяк у двери шевельнулся, а сам псих посмотрел на меня с любопытством.

– Ну и вид у тебя, – покачала я головой.

– Шутишь? – пискнул он, проникновенно улыбаясь мне. За такую улыбку режиссер фильма ужасов не пожалел бы миллиона.

Я еще раз покачала головой и добавила:

– Выглядишь паршиво. Извини, но что есть, то есть.

– Люблю разговорчивых, – пропищал он в ответ. У парня явно были какие-то проблемы, создавалось впечатление, что ему перерезали горло, а потом кое-как заштопали, и теперь он не разговаривал, а еле слышно пищал.

– Заткнитесь оба! – прикрикнул Толстяк и подергал себя за ухо левой рукой, продемонстрировав безукоризненный маникюр.

Псих продолжал меня разглядывать, но голос больше не подавал. А я сосредоточилась на Толстяке, раз уж он тут главный.

– Ты ведь знаешь, зачем мы здесь? – потосковав немного, спросил он.

– Понятия не имею, – пожала я плечами.

– Ну что ты из себя строишь? – укоризненно сказал Толстый. – Я надеялся, что у тебя хватит ума понять ситуацию и мы обойдемся без всех этих дурацких предисловий.

– Хорошо, – уловив в его словах намек на возможные неприятности, согласилась я. – Обойдемся без предисловий. Так зачем вы явились?

– Нам нужны деньги, – посуровел он.

– А-а, – подумав немного, ответила я. – Конечно, я вас понимаю. К слову сказать, кому они не нужны? Только я тут при чем?

– Где деньги? – терпеливо спросил он.

– На почте, – теряясь в догадках, пожала я плечами. – То есть в банке, но завтра будут на почте. Пенсии задерживают, и деньги, если честно, привезут плевые. Вы задумали вооруженный налет? Трудно поверить: как-то несолидно для таких бравых ребят… – Я бы еще немного поговорила на эту тему, но псих рядом ласково улыбнулся и ударил меня в живот, не кулаком даже и особенно не напрягаясь, но я сползла с кровати и прилегла на полу. Так и не смогла набрать в грудь воздуха и оттого, должно быть, отключилась.

Через десять минут стало ясно: в планы моих гостей не входило калечить хозяйку. Наоборот, пока я лежала тихо и никому не мешая, они развили бурную деятельность: худосочный отыскал нашатырь, Здоровяк вернул меня на кровать, и даже Толстый покинул стул у окна, чтобы заглянуть мне в лицо. Я дала им возможность немного поволноваться и только после этого открыла глазки.

– И все-таки выглядишь ты паршиво, – улыбнулась я Коротышке. Он собрался что-то ответить, но Толстяк нахмурился, и пропищать что-либо тот не решился.

– Тебе обязательно нарываться? – с обидой спросил Толстый.

– Ладно, поговорим о деньгах, – кивнула я. – Кто вы, ребята, и что за деньги вам нужны?

Покачав головой, Толстяк прошел к столу, потряс старой газетой, которую они обнаружили еще до моего прихода, и предложил:

– Давай не усложнять жизнь друг другу.

– Давай, – обрадовалась я, села поудобнее и продолжила: – Напомни, что там говорится о деньгах?

– Ах вот оно что, – обиделся Толстый. – Не ценишь хорошего отношения. Ты же не совсем дура, должна понять: деньги придется вернуть.

– Вы считаете, что у меня есть какие-то деньги? – изумилась я.

Он нахмурился. По его лицу нетрудно было догадаться: да, он так считает.

Чужая наивность меня развеселила, я встала с постели и совершила минутную прогулку по комнате, распахивая немногочисленные дверцы шкафа и тумбочки. Внутренний вид мебели увеличил мое хорошее настроение, а вот гостей вогнал в тоску. Надо полагать, они хотя и успели порыться в моих вещах, но, кажется, только сейчас увидели окружающие предметы по-настоящему, а впечатление от увиденного можно было передать одним словом: нищета.

– Я живу здесь почти два года, – решила я кое-что пояснить. – Список моих вещей состоит из сорока пунктов, не более. Зимнее пальто, куртка, валенки, две чашки, одна ложка, кстати не моя, подарена сердобольной соседкой. Кастрюлю и чайник притащил Семен Михайлович, должно быть со свалки. Пальто я украла, кое-что дали девчонки с почты. Извините, что я так пространно рассказываю о своей личной жизни, но мне хотелось бы уточнить, какие деньги вы имеете в виду: зарплату почтальона или вы в самом деле замыслили оставить старушек без пенсии?

– Ты хочешь убедить меня, что не имеешь никакого понятия о деньгах?

– Ничего подобного: я не хочу убеждать, я просто не знаю, о каких деньгах идет речь.

– И почему твой муженек вознесся в поднебесье, ты, конечно, тоже не знаешь?

– Не только муженек, – сказала я, раздвинув рот до ушей в самой жизнерадостной своей улыбке.

– А как уцелела ты? – съязвил он, наверное рассчитывая, что я поведаю что-нибудь в высшей степени невероятное.

– Я была в погребе. Если вас по-настоящему интересовала моя особа, то вы должны знать: дом взорвали в мой день рождения. Были гости, и я пошла в погреб за грибами и компотом.

– А когда вылезла из погреба и увидела вместо дома головешки, не стала ждать милицию, а сра-зу рванула в бега, за две тысячи верст от родного дома.

– Может, у вас большой опыт наблюдать за тем, как родной дом превращается в головешки, а у меня это было в первый раз, и я отреагировала соответственно. Заползла в какую-то щель и отключилась. А когда собралась пойти в милицию, некто неизвестный воспрепятствовал моим намерениям. Я в те дни здорово нервничала и огрела его топором. После этого идти в милицию мне вовсе расхотелось.

Толстяк посмотрел на меня с сомнением.

– И ты ничего не знала о делах своего мужа? – задал он вопрос минут через пять: все это время мы таращились друг на друга и слушали тишину.

– Он был на редкость скрытен, о самых интересных эпизодах его жизни я узнала только из этой статьи.

– Вряд ли тебе удастся убедить кого-нибудь в этом.

– А я и не собираюсь. Если я правильно поняла, у моего мужа на день гибели была крупная сумма денег. Он ее украл?

– «Украл» – не совсем подходящее слово… Хотя, в общем, да.

– Что значит «в общем», украл или нет?

– Он украл кое-что другое и продал эту вещь за большие деньги. Так как вещь ворованная, то деньги, выходит, тоже. Они не принадлежали ему, значит, не могут принадлежать тебе. Так что лучше их вернуть.

– Что-то подсказывает мне, что на эти деньги есть еще и другие охотники. Я отделаюсь от вас, а следом появится кто-нибудь еще.

Гости быстро переглянулись.

Коньяк и девки

Какие, однако, вульгарные манеры у этих ваших девушек с пониженной соцответственностью (не у всех). Заваливаю я к Джессике с бутылкой коньяку, она пошла за стаканами. Возвращается не только с пластиковыми стаканчиками, но и с девчонкой (подругой и коллегой).

Ставится три стакана на скатерть, и тут гостья берёт и наливает сама себе в стакан, и хлоп его! Я был в шоке.

Девушки, ну джентльмен же стоит, хоть и без трусов. А у нас, между прочим, город высокой культуры и обслуживания. Опять же Эрмитаж и чай с пирожными у императрицы в Аничковом.

Можно же дождаться, пока я чинно разолью божественный напиток по стаканам. Дальше чокнуться, сказать короткий тост на два слова, и выпить.

Может, она стеснялась, что я голый? Ага, стесняются они.

(воспоминания о былом... я давно бросил пить крепкие напитки, без срывов и рецидивов)

Из ФБ

Мне совестно, что я потребовал лайков к недавнему посту. И получил.

Это был тест. Я давно уже уверен, что ФБ никому не показывает мои посты (оказывается, не совсем).

Я исхожу из того, что невозможно увидеть мой пост, и не лайкнуть. Но (возможно), Ц. всё показывает - просто русская публика молчит, от моих постов ошарашенная.

Ну, бывает. Крылов и Балабанов умерли около 50-ти, мне сейчас столько же.

Вы думаете, от чего они умерли? Никакого троллинга, это очень искренне, положа руку на сердце и прочие жизненно важные органы, я в самом деле так считаю - от безлайчья.

Да что ж мы за жмоты такие, а? Русские очень щедрые, когда надо покрыть золотом купол в Гаване.

Но лайк поставить к посту - неа, лучше мы убьём всех русских писателей, композиторов, поэтов, режиссёров и философов, но не поступимся принципами.

Я не критикую русских. Я люблю свой народ.

Это от властей идёт, а они у нас колониальные какие-то. И всё же (нет, немножко всё же критикую) - можно было бы и не слушаться их, так чтобы во всём.

Ну да, меня не пускают в телевизор. И Крылова не пускали, да и Балабанова тоже.

Но лайки-то - это нам доступно, нет? Или лайкнуть мой пост - вы расцениваете это как бунт, и бережёного бог бережёт? (сказала монашка, надевая свечку на презерватив).

Россия прекрасная страна. Я просто счастлив в ней.

Дыбр

Да не буду я вакцинироваться. Пускай для начала поучатся врать поубедительнее.

Есть слова, и есть дела. В конце 80-х у меня была стипендия 105 р. (советских рублей, батон стоил 18 коп., венгерское ПСС Баха на Невском рублей 20). У моей дочки сейчас в том же университете стипендия 1500 эрефовских рублей.

Вот и всё, о чём тут говорить.

Дыбр

Петербург изнывает от жары, местами добивает до +40 (согласно моему любимому сайту РП5). Даже я - и это я, читатель! - задумался о каком-нибудь прохладном уголке в этом городе.

И пошёл в баню. Ну не придурок ли? Люди в баню греться ходят - а я за прохладой.

Но там есть шикарный небольшой бассейн, и в нём холодно. Вот туда я и пошёл. Не без парилки, конечно.

Встал на весы - да мой вес провалился ниже 80-ти! 79,70.

И тут я решил выпендриться перед любезным читателем, и взял мобильник в руки, и снял для истории. Ага, уже намного больше (см. на фото).



Никто не знает, почему такой эффект?

Ну не знаю

Я устал от этого паллиатива. Нужно что-то радикально менять в моей жизни.

Мне нужен месяц - МЕСЯЦ! - один, свободный. Но только чтобы меня ничто не дёргало в эти 30 (а если повезёт, то и 31) дней.

Когда я шёл на курьерскую работу, я думал, что я буду бросать это летом. И упиваться творческим запоем с мая по сентябрь. А потом на новую фирму.

Но мне повезло в жизни - СЛИШКОМ повезло. Там, где я сейчас работаю, отличное отношение ко мне (меня ценят как самого ценного сотрудника, а кто ещё им будет развозить бумаги в реале, они живут в реальности своего бухгалтерского стола, и только я работаю в поле, и выручаю всех, и все это ценят). Свободный график (привилегия всех курьеров). И вполне нормальная зарплата.

Но я УСТАЛ. Я хочу свободный месяц (ага, всего месяц), и уйти в глухую несознанку, и дописать третий роман.

Он, бедный, пишется уже почти 7 лет (2015-2021, на данный момент). Это невозможно так (долго), это какой-то вселенский скандал.

Мне нереально нравится то, что там идёт в начале и в середине. Но мне хотелось бы ещё сделать эффектный финал. Ещё 100 страниц.

Для этого нужен свободный месяц. Я не понимаю, как этого добиться от реальности.

Всё будет хорошо, Россия! И мир.

Но, помирая (рано или поздно), я пожалею только об одном.

Что у меня не было этого свободного месяца за последние 7 лет.

(мрачно) мы победим.

Я просто верю в это

Ридеро, с которым у меня почти интимные отношения (во всяком случае, оно единственное мне переводит деньги, хоть и микроскопические, за литературу на русском языке, которую я пишу), сообщает мне в переписке:

«Путешествуйте и пишите: у вас получится отличная книга!»

Ага. У меня всё получится. Ридеро не знает, что о путешествии в Китай (1999) и в Систербек (2011) я написал ещё в незапамятном лохматом году (***).

Оно НИЧЕГО не знает. Но хотя бы переводит деньги (микроскопические, но самые сладкие за мою жизнь, потому что это за романы).

Я полностью доволен и счастлив. Мир умер - а я ещё нет.

Мы не умрём. Ни заживо, ни посмертно.

Сила в правде, а не в Прилепине - и мы победим.