Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

Дело Калонова

«Мне его уже жалче больше, чем тебя», - пишут мне про бандита.

Ага, пожалейте урода. Вчера ему разрешили задать мне напрямую вопросы, и он задал только два.

Первый, часто ли я даю таксистам больше, чем натикало по счётчику. Ход его мысли был понятен: если мне насчитали 260 р., скажем, а я дал 300 в качестве благодарности - то лихо могу отслюнить и за 400-рублёвую поездку 135 тысяч.

Судья сняла этот вопрос. Сказала, что я на него уже ответил. Я действительно ответил, сообщив до этого суду, что я никогда не дарил деньги совершенно незнакомым людям.

Это мелочи жизни. А вот второй вопрос Калонова мне ооооочень не понравился.

Он спросил, где живёт моя дочка. Тут уж судья - крайне выдержанная все два заседания - рассвирепела.

- Вопрос снимается! - воскликнула она. - Вас обвиняют в краже, а не в насилии над детьми.

А вы жалейте дальше таджикских бандитов, жалейте.

Миссия исполнена

Посмотрел вчера «Миссия невыполнима»-1. Очень хорошо зашло, очень.

Мне главное - чёткий и внятный сюжет. И при этом интересная для меня тематика.

Кинематограф с самого начала безумно избалован тем, что люди зырили на движущиеся картинки, как дикари на пароход. Так что всё схавают, чего только ни наложи на тарелку.

Вот «Прибытие поезда» - какой там сюжет? А где труп в вагоне? Где паника на перроне, где прибывшая полиция, где соучастие всех до единого пассажиров в таинственном убийстве? Где великий детектив с трубкой, который является и сразу показывает пальцем на главного преступника? И не тянутся ли ниточки от Ла-Сьота в Москву?

И, однако же, фильмец вызвал фурор. Так и повелось.

Неа, на прибытия поездов сами смотрите. Мне бы насчёт сюжетика.

И вот с этим в «Миссии» всё в порядке. Концовка только не особо эффектная, там где прибытие вертолёта. Но нельзя требовать слишком многого.

Сюжет пересказывать не буду - все видели, а кто вдруг не видел, незачем спойлерить и портить удовольствие от гипотетического просмотра. В остальном же - бегло по обычным пунктам.

Картинка не шедевральная, но вполне себе крепкая. Кое-где с лёгким налётом сюрреализма, он ещё оставался модным течением. Всегда приятно.

Подбор актёров - ну, вполне себе. Том Круз как Том Круз, ничего особенного. Ванесса Редгрейв очаровательна.

Игра актёров - на хорошем уровне. Идиотских американских гэгов (ужимочки такие, которыми сдабривают более поздние фильмы) практически нет.

Темп повествования - как раз в меру. Не затянуто, но и не мелькает.

Главный недостаток, как по мне - опять пустой прогон в начале. Не очень длинный, вытерпеть можно.

Я бы отрезал первые 5 минут. Всю невнятную сцену в Киеве. Я понимаю, это типа эпиграфа - но нахрен эпиграфы, терпеть их не могу (если длинные). Надо сразу начинать с ДЕЙСТВИЯ.

То есть со сцены совещания, где раздаются задания группе. Это улучшило бы весь фильм раз в 20.

А так там в первые 5 минут прибытие телевизора (скрытой камеры) получается... Как будто мы телевизоры не видели.

Но в целом - очень хорошо.

ЖЖ и ФБ

Ладно, ещё немного дразнилки. Третий (пока неопубликованный) том.

7
Через пару дней он понял, что сделал ошибку, не остановившись тут сразу же – в декабре, полгода назад. Трупы, интриги, кровь, политика, дрязги, Карамышев – все это было неправильно, и мешало работе. Он писал сейчас с такой скоростью, что не вспоминал даже о том отрывке, который был нарисован (Лунину нравилось думать о своей литературе как о живописи) еще на кухне – которую уже можно было не считать своей.
Жизнь за окном была необыкновенно разнообразной. Балтийское небо менялось быстрее, чем даже его настроения.
Море с грохотом накатывало на берег под тучами, проливающимися дождем, а через полчаса уже небо сияло блистающей лазурью, и солнечный луч отражался на лакированном паркете. Стол Лунину был не нужен, достаточно было заполнять блокноты, опершись на локоть – а вот по клавесину он немного тосковал. Но возврата к прежней жизни не было.
Дверь распахнулась, когда он увлеченно пытался описать свой последний сон – это было опасно, он знал это. Литература могла завести в неизведанный мир, в котором можно было и потеряться.
Но в этой комнате, с одними голыми стенами с бежевыми обоями, он чувствовал себя странно защищенным. Отгородиться от мира тут получилось лучше, чем в его домике, доставшемся ему незаконно – и может быть, вследствие этого попавшему в центр событий, и не раз, и не два, что в конце концов стало невыносимым и неприемлемым.
В дверном проеме стоял Срезневский. В его взгляде Лунин прочитал сразу все, что он терпеть не мог – насмешку над своими занятиями, слишком глубокое понимание его устремлений, и дружеское расположение, от которого и вовсе хотелось сбежать и из этого убежища куда-то еще.
– И долго ты намерен здесь прятаться? – спросил Филипп вместо приветствия. Лунин приподнялся и махнул ему рукой.
– Заходи, – сказал он. – Подожди минуточку, я спрячу свои рукописи, потому что ты явно хочешь видеть тут все, что угодно, только не их.
В этом кабинете, аскетичном до совершенства, навести порядок было просто. Лунин задвинул бумаги ногой в угол, швырнул сверху подушку и сказал, поворачиваясь к гостю:
– Я не прячусь. Я тут живу. Предложил бы тебе сесть, но сам видишь…
Срезневский не обратил внимания на его слова. Он подошел к окну и со скучающим видом побарабанил пальцами по подоконнику, глядя на волны, наливающиеся тяжелым предгрозовым светом.
С запада подходила еще одна туча, неся с собой новый маленький ноябрь в мае. Наконец Филипп оторвался от окна и повернулся к Лунину.
– Ты можешь вернуться домой, – сказал он сухо.
– Я дома, – сразу ответил Лунин. – И мне тут хорошо.
Первые брызги начинавшегося ливня ударили в окно. Молнии беззвучно били где-то далеко в выси, в почерневшем с одного края небе.
– Краем зацепит, – обронил Срезневский, глянув на разбушевавшуюся стихию. – Если ты хочешь оставаться здесь, то тебя никто не неволит. Я бы даже сказал, в череде твоих экстравагантных поступков это не самый выдающийся. Если желаешь, то…
– Я чувствую, ты на грани того, чтобы предложить мне и эту резиденцию в собственность, – перебил его Лунин с насмешкой в голосе. – Не стоит. Если кафе внизу будет разгромлено – кто будет мне приносить булочки с кофе?
– Хорошо, – без улыбки согласился Филипп. – Пусть кафе остается.
– Что-то ты сегодня слишком покладистый, – с подозрением сказал Лунин. – Наверняка тебе что-то от меня надо.
– Да, – сказал Срезневский. – Очень важно, чтобы ты не ввязывался в очередное расследование.
– Важно для кого? – неожиданно для себя спросил Лунин. Его вопрос вполне тянул на начало расследования, отметил он про себя с раздражением.
– Для всех, – коротко ответил Филипп. – И для тебя тоже.
Лунин подумал с минуту. Ветер с моря плескал в стекло пригоршни дождевой воды. Тучу уже сносило к Петербургу – более далекому, чем когда-либо, выцветшему и почти умершему в сознании Лунина.
– Послушай… – начал он. – Как ты уже наверняка знаешь, убийство совершено не где-нибудь, а у меня дома. И ты будешь говорить, что оно не имеет ко мне отношения? А если имеет, то…
Он замолчал. Получалось с его слов, подумал он с неудовольствием, что он уговаривает Срезневского не мешать ему с расследованием, или еще хуже – просит позволения на это.
Стоит только открыть рот – и узнаёшь о себе поразительные вещи, подумал Лунин. А пока молчал и ни с кем не общался, желания и намерения казались просты и однозначны, и с планами на будущее была полная ясность. Наверное, надо поменьше говорить.
– То что? – переспросил Филипп.
– О чем ты? – спросил Лунин, опомнившись.
Срезневский вздохнул.
– Хорошо, пусть это убийство, – сказал он. – И действительно, инцидент – который мы сочли убийством в качестве допущения – произошел в твоем доме. С тем же успехом он мог случиться в любом другом месте. Что мешает теперь тебе об этом просто забыть?
– Для начала – труп у меня дома, – не сдержался Лунин. – Он там остался?
– Я вижу, ты уже готов ко всему в нашем городе, – съязвил Филипп, снова поворачиваясь к окну и провожая взглядом тучу, дробившуюся на мутные лоскутки в светлеющем небе. – Никакого трупа там, конечно, давно нет. Я бы рекомендовал тебе прийти к внутренней уверенности, что никогда и не было. Жизнь продолжается, как будто ничего не случилось.
– И отлично, – сказал Лунин.
– Да, – ответил Срезневский, проходя к выходу и оборачиваясь на пороге – должно быть, это была всеобщая систербекская привычка. – Могу тебе заметить только одно. Ты теряешь время, оставаясь здесь. А так ты волен пребывать где угодно – в этом городе ты везде как дома.
– Совсем как трупы, о которых ты только что говорил, – пробормотал Лунин.
– О да, – ухмыльнулся Филипп. – И все же поменьше расследований. И без тебя голова болит. А сейчас ты даже не представляешь, во что ввязался.
– Я ни что не ввязывался! – воскликнул Лунин, уязвленный. – Это вы убили человека в доме, который я привык считать своим, и теперь…
Он замолчал. Срезневский вздохнул еще раз.
– Счастливо оставаться, – сказал он, закрывая за собой дверь. – И приятного творчества.
– И спокойных снов, – передразнил его Лунин, когда шаги на лестнице затихли.
Неожиданная мысль посетила его в ходе разговора, и теперь он хотел проверить свою догадку. В робком луче солнца, пробивавшемся сквозь редеющие тучи, почти превратившиеся в облака, неряшливо брошенная пачка исписанной бумаги белела нелепым диссонансом на блистающем лаке паркета.
Лунин кинулся к ней и начал отыскивать последний отрывок, написанный в брошенном доме. С таким ощущением он обычно извлекал пистолет, вверенный ему начальством, из-под крышки клавесина.
Но бумажонки не было. Лунин отчетливо помнил, что он не писал больше о соснах, избегая этой темы в силу дикого суеверия – ему казалось, что та небольшая вершина в своем творчестве, которой он достиг, может истрепаться от частого и небрежного употребления.
Сосны, время, вода и песок, – пришла ему в голову строчка. Где-то уже было что-то похожее – то ли в умирающей России, то ли в мертвой заживо эмиграции.
Он знал, что делать дальше. Всю пачку рукописей он всегда носил с собой, даже выходя подышать морским воздухом. Листок мог забрать только Зотов, принесла же его нелегкая в самый неподходящий момент.
Собраться было делом нескольких секунд. Бумаги он и так держал в руках, а почти вся его одежда была на нем. Девушка у кофейной стойки на первом этаже проводила его заинтересованным взглядом. Дежурная улыбка на ее лице проступила, только когда он был на улице.

8
Впереди в вечернем тумане высветился дом Муратова, что было очень некстати. Разговоры, опять разговоры. Хотя у Артура можно было спросить, где живет Зотов, он мог знать.
– А-а… это опять ты… – вяло протянул Муратов, когда Лунин показался над калиткой. – Что на этот раз?
– Смотря какой смысл ты вкладываешь в слово «что», – сказал Лунин, входя во двор. Артур стоял у мольберта с рассеянно-сосредоточенным видом, поэтому можно было простить ему некоторую неприветливость. Лунин тоже не любил, когда его отрывали от работы.
– Художественный, как всегда, – пробормотал Артур, вглядываясь в свою работу.
Лунин открыл калитку и вошел. Сгущающиеся сумерки, с багровым низким солнцем под тучами, придавали сцене оттенок нереальности.
– Картина будет называться «Кошмар бытия», – сказал Муратов, чуть отодвинувшись и с удовольствием оглядывая свое творение.
– Что же тут кошмарного? – спросил Лунин.
На полотне, на этот раз выполненном маслом по холсту, виднелись высокие здания, очень похожие на те, что стояли рядом через реку. То ли Артур начал писать картину еще днем, то ли его духовный взгляд с легкостью проникал за болотистые берега. Неизбежные сосны – впрочем, и в реальности росшие здесь почти в каждом дворе – красовались на фоне глубокого синего неба в просветах между многоэтажками.
– Пойдем в дом, – сказал Артур, снимая полотно с мольберта. – Все равно темнеет.
– Я, собственно, ненадолго, – заметил Лунин по дороге к крыльцу.
– Ты всегда ненадолго, – откликнулся Муратов, открывая дверь. – И всегда от трупа до трупа. В смысле пропадаешь, когда его у тебя нет. Появился следующий?
– О да, – сказал Лунин, входя в гостиную и садясь без приглашения. – На редкость скучный в этот раз, и я не уверен, что буду им заниматься. Так что тебя так ужаснуло в твоей картине?
– Я бесстрашен, как нарисованный лев, – ответил Муратов. – Ты же понял, что там изображено?
– Дома и деревья, – сказал Лунин. – И немного облаков в небе.
– Так ты в художественные критики попадешь, – фыркнул Артур. – Чай или что-то покрепче?
– Нет, я в самом деле на минуту. И недавно ужинал. Или обедал? Я не помню.
– Ясно же, – продолжил Артур, перебивая его, – что все дело в освещении. Передан юношеский, или даже девический взгляд. Такой, каким мы – по крайней мере, юношеским – видели это в незапамятные времена. Эта щенячья наивность, все яркое и броское, чаще в сине-зеленых тонах, как небо и трава, и впереди вся жизнь, как лакомый пирог с подрумяненной корочкой. А потом выясняется, что это был обман, и то, что было впереди, оказывается позади, и нам остается сделать лишь тот вывод, что вся прелесть непрошедшей еще жизни только в ее непроходимости. Потому что она одинаковая что до, что после – и все дело во взгляде.
– Что это значит? – резко спросил Лунин.
– А что такое? – переспросил Муратов, моргнув. – Тебя смутило мое устное эссе?
– Нет, просто… что-то в последние дни все о времени говорят. Как сговорились, честное слово. Ладно, я передумал, давай чай.
– Ты непостоянен, как погода в Систербеке, – заметил Артур, водружая громоздкий чайник на плиту. – Причем погода в моем художественном изображении – там еще хуже. Так что у тебя за труп?
– Труп как труп… вся интрига только в том, что у меня дома.
– Да ну? – как будто не поверил Муратов. – Прямо в спальне?
– Хуже. Над ней.
– На втором этаже? Этого следовало ожидать.
– Почему?
– Там же у тебя библиотека, как ты рассказывал. Где и заводиться трупам, как не в библиотеке?
– Там архив с рукописями, – проворчал Лунин. – К тому же не моими.
– И что ты теперь намерен с ним делать? Нет, я не про архив.
– Труп уже давнишний, – сказал Лунин. – Более того, наш общий друг Срезневский успел мне сообщить, что его там не только уже нет, но и никогда не было.
– Боится, что тебя поглотит новое расследование? – проницательно спросил Муратов, снимая чайник с плиты.
– Думаю, что нет, – со вздохом ответил Лунин. – Опасается, что я больше не вернусь в этот дом.
– Хм, а что, есть признаки? Тебе надоел дворец с клавесином? Хочешь подыскать дом у моря с органом? Чтобы заглушать звук прибоя?
– Уже подыскал, – сказал Лунин, принимая из рук приятеля чашку чая. – Правда, органа там нет. Там вообще ничего нет, кроме голых стен.
– Подожди… – сказал Муратов, замирая с чашкой в руке. – Ты что, хочешь сказать, ты от трупа сбежал? Вот не ожидал от тебя.
– Панически, – ответил Лунин. – Но не от трупа, а от этой жизни. Хотя труп как раз ее немного оживлял.
– Жизнь в самом деле стала не та, – пожаловался Артур, все-таки отхлебывая. – Скучно, ужас. Даже мне. То ли дело раньше. Ты же помнишь, как это было в старое доброе яркое время, – сказал Муратов.
– Время всегда бесцветно, – рассеянно заметил Лунин.
– Нет, никогда! – воскликнул Муратов. – Не всегда, в смысле. Ты посмотри на эти глиняные подобия, называющие себя людьми. Они слоняются, как памятники, по неподвижной земле. Они переживают соития…
– Памятники, если и слоняются, то ничего не переживают, – перебил его Лунин. – А соития и вовсе переживать невозможно, тут нужно какое-то другое слово.
– Они переживают соития в угрюмых замкнутых пространствах, – твердо продолжил Муратов. – Где не видно звезд в теплой оловянной тверди. Что уже совсем не то, согласись. То ли дело раньше… впрочем, что тебе говорить.
– Нет, я многое помню, если ты об этом, – сказал Лунин, отвечая на невысказанный упрек. – Шикарные были времена.
– Я бы употребил даже слово «баснословный», – вставил Муратов.
– Да… оловянную твердь запомнил очень хорошо. Можно даже сказать, отчетливо. Вечерний пляж, глухой немолчный шум волн, бежевые девические ягодицы, обращенные ко мне… лица не помню.
– Вряд ли это политическая избирательность твоей памяти, – хмыкнул Артур. – А вот насчет оттенка ты не прав. Они никогда не бывают бежевыми в таких случаях. Так ты не хочешь подробнее рассказать о трупе?
– Пока нет, – сказал Лунин, ставя чашку на скатерть, расшитую авангардистским золотом, с меленькими черными квадратами. – Слушай, я зачем зашел-то… Ты не знаешь, где живет Зотов? Такой сухонький старичок, любитель порассуждать о совершенстве и оправданности этого мира? Всегда готовый согласиться со всем на свете? Он мне нужен.
– А зачем он тебе? – спросил Муратов, с легкостью соскакивая с разговора о трупах, картинах и эпохах. – Хочешь преодолеть в себе идею смерти через его простоту? Очиститься философской невинностью?
– И это тоже, но разве что между делом. Все проще. Он меня навещал, и с тех пор у меня не хватает одной рукописи. Хочу ее разыскать.
– Поклонники твоего творчества рвут подметки на ходу? Не успеешь стилистически выверить фразу, как ее уже поют на улицах?
– Близко к этому. Но давай о моей литературе тоже не будем.
– Ты же сам заговорил о рукописях!
– Мои наброски – это дело государственного значения… – рассеянно бросил Лунин. – Я думал, ты в курсе.
– И что натворил Зотов? – с удовольствием спросил Артур, не обращая внимания на выпад. – Украл текст и превратил его в политический манифест? Отчего возникло новое уличное умственное течение в городе, сотрясши до основания местный идейный ландшафт?
– Так, что только камни посыпались с концептуальных вершин, – без энтузиазма поддержал его Лунин. – Давай не будем увлекаться. Мне еще сегодня с Зотовым беседовать, если хватит душевных сил. Скажи только его адрес.
– Ты же его знаешь, – сказал Муратов. – Сколько раз можно приходить ко мне, спрашивая о том, что уже было?
– Когда было? И при каких обстоятельствах?
– Да ведь он сам рассказывал. Ты когда-нибудь слушаешь то, что тебе говорят в Систербеке?
– Нет, никогда… а что он говорил?
– Что живет в устье реки, у самого пресного моря. А река у нас одна. Или ты другую знаешь?
– Я и одну-то не знаю… – пробормотал Лунин. – А где и когда он это говорил? Впрочем, неважно. Спасибо, я понял, где его искать.
– Искать – это правильно, – заметил Артур, ставя снова чайник на плиту. – Гораздо опаснее найти. Ты можешь обнаружить, что увидел совсем не то, что нарисовало твое воображение.
– Я переживу это, – ответил Лунин. – Нет-нет, я не буду больше пить чай.
– И не надо, – сказал Муратов. – Я всегда знал, что чай без коньяка наливать тебе вредно. Ты отказываешься от дальнейшей беседы, как только искусствоведческий разговор только разгорелся. Так мы не познаем истину, но от коньяка ты отказался.
– Мне еще работать сегодня, – сказал Лунин, вставая. – Спасибо за чай.
– Я буду допивать его в одиночестве, и просветление не замедлит явиться. А работой ты это называешь зря. Ты же знаешь, что такое работа.
– Эту тему мы пропустим, она совсем скучная, – пробормотал Лунин, вставая. – О политике и женщинах мне нравится больше.

9

Немножко дальше

Уже вечерело. Мрачное декабрьское солнце в эти недели поднималось невысоко и скоро опускалось обратно. Лунин разглядывал и впитывал всем своим существом открывающиеся виды – дома с подсвеченными вечерним светом окнами, изумрудно-зеленые газоны, клумбы с высохшими цветами. Этот город у моря всегда доставлял ему почти физическое наслаждение.

Через полчаса, перейдя по мостику через узкую речку, он поднялся к светлому деревянному домику, стоявшему на берегу за оградой. Давно, еще с первых русских революций, когда эта местность принадлежала Финляндии, здесь строили удивительные дома в форме грибов, они были разбросаны по всему сосновому лесу, начинавшемуся здесь и тянувшемуся до самого моря. Этот дом, правда, был новым, но архитектор не отказал себе в удовольствии повторить кое-что из давней темы. Впечатление было самое милое и очаровательное, хотя старые дома нравились Лунину все-таки больше.

Он подошел к двери и нажал кнопку звонка. В доме было тихо. Позвонив еще раз и чуть поколебавшись, он нажал на ручку. Дверь подалась, было не заперто. Пожалев, что он не взял с собой на всякий случай кого-то из крепких ребят из новой команды, Лунин вошел внутрь.

В доме явно жили, заброшенным он не выглядел. Лунин прошел по дорожке, усыпанной красным гравием, к крыльцу и негромко постучал. Опять никто не откликнулся, и он решил пройти в дом, ожидая увидеть что угодно, в том числе и новый труп.

Артур Муратов стоял посреди большой комнаты за деревянным мольбертом и увлеченно чертил что-то тушью. Лунину бросился в глаза обширный китайский иероглиф, который он как раз заканчивал, несколько значков поменьше, столбиком в углу, и стилизованный пейзаж рядом: валуны, две или три искореженных сосны над ними и горный поток внизу, он удался хуже, чем остальное. Окна были плотно занавешены, поэтому он не увидел света в окнах с улицы.

– Мишель! – воскликнул Артур, повернувшись. – Неужели это ты?

– Чудный пейзаж, – сказал Лунин.

– Спасибо, – ответил Муратов. – Можно было сделать и лучше. Я только учусь. Проходи, чайник как раз закипает. Тебе чаю или кофе?

– Лучше чаю. И к востоку больше подходит. Я вижу, ты совсем эмигрировал из Финляндии в Китай.

– Да, это поинтереснее, – ответил Артур, мельком оглядывая свою комнату, где в последний визит Лунина все было выдержано в стиле северного модерна и готики, а теперь заставлено лакированными бамбуковыми ширмами и увешано буддийскими талисманами.

Лунин сел за стол и в ожидании чая стал разглядывать свою чашку, тоже восточную, с прозрачными рисовыми зернами, вделанными в фарфор вокруг синего дракона на дне. Вокруг дракона летали ядра, часть из них взрывалась. И тут война, подумал Лунин, и тут же вспомнил, что так древние китайские мастера представляли себе размножение драконов, с грохотом вылупляющихся из яйца.

– Как ты вообще? – спросил Муратов, наливая чай. – Чем занимаешься?

– Могло быть и получше, – ответил Лунин. – И я в первый раз за последние дни встречаю человека, который не знает, чем я занимаюсь.

– А что, это так широко известно? Новая книга прогремела?

– Пока нет, – сказал Лунин. – Но я весь в ожидании. Когда-нибудь это обязательно случится.

– Да, у тебя были хорошие работы. Жаль, что ты это бросил.

– Да я не так чтобы бросил… Просто со свободным временем стало труднее. Особенно сейчас.

– А ты бери пример с меня. Поменьше дел, побольше времени на искусство. Вот, смотри, какое стихотворение я написал полчаса назад.

Стихотворение, может быть, и замечательное, ничего не сказало Лунину, потому что было написано иероглифами в красивой каллиграфической манере.

– Что у них приятно, – сказал Артур, – так это то, что можно почти любые слова составлять в любом порядке. Если я правильно это понял из учебника. И получается отлично, надо только настроение передать.

– А о чем это? – спросил Лунин. Разговор доставлял ему такое удовольствие, что переходить к делам не хотелось.

– Ну как обычно, сосны, камни, вода, тонкий стебелек с цветком на сером фоне… Фон я потом исправил на красный, так живее. Бывают же багровые лишайники, знаешь, такая тонкая пленочка на камне. Как пятна крови. И обязательно о том, что все исчезнет, а это останется.

– Уже исчезло, я бы сказал, – проворчал Лунин. – Кстати, о крови. Тут ты попал в самую точку, именно за этим я и пришел.

– О, это уже интересно. За кровью?

– Да. Какое там искусство, когда такие дела творятся. Что ты думаешь о последних убийствах?

– Каких убийствах? – с живостью спросил Муратов, оторвавшись наконец от своего поэтического рисунка и повернувшись к Лунину. – Что ты имеешь в виду?

– Не говори мне только, что ты ничего об этом не слышал.

– В самом деле не слышал. Ты имеешь в виду что-то из твоего нового романа? Я всегда говорил тебе, что чистую философию надо бросать. В наше время никто не будет читать книгу, если не добавить в нее кровавой интриги.

– Ты что, не вылезаешь из своего домика? – ворчливо спросил Лунин. – Сидишь в отрыве от всего света?

– В последний месяц выходил только за продуктами, ну и погулять вдоль моря. И ты знаешь, уже на вторую неделю пошли хорошие рисунки.

– Да, рисунки замечательные… – пробурчал Лунин. Муратову он немного завидовал. Это было как раз то состояние ума и духа, в которое он безуспешно пытался попасть.

– Ну хорошо, а о местной революции ты тоже ничего не слышал? – спросил Лунин.

– Что-то такое было… Да, в лавке говорили о «новой власти». Новая власть, старая власть – какая нам разница?

– Ну смотри, реквизируют у тебя домик под революционный штаб, тогда и будешь говорить о разнице.

– А что, дело уже к этому идет? – осведомился Муратов.

– Пока еще нет, – сказал Лунин. – Если что, я тебя предупрежу заранее. Я один из представителей этой новой власти.

Он оглядел картины, книги и статуэтки и весь восточный интерьер комнаты, и добавил со вздохом:

– К сожалению. Но дела сложились так, что отказаться было невозможно.

– Ну и как, нравится? Интересно этим заниматься? – спросил Муратов. – Лучше бы ты книги писал, честное слово.

– Интересней просто некуда, – ответил Лунин. – Почти затмило книги, я бы сказал.

– А что там за убийства? Ты к этому тоже имеешь отношение?

– Да, я официальный расследователь.

– Ого, это сильно. Давно?

– Со вчерашнего дня. Вернее, даже с сегодняшнего.

– Тебя назначили в полночь? А что случилось-то? И почему тебя привлекли к этому делу?

– Да так, сущие пустяки. Пять трупов, найденных в самых неожиданных местах. Некоторые у себя дома, другие на улице.

– Так может, они просто остались от боев. Тут было много шума, даже сюда доносилось.

– Боев как таковых еще не было, – сказал Лунин. – Шум, скорее всего, был от учений. Или парадов. Тут сейчас и того, и другого хватает.

– Так что же тогда?

– Похоже, чья-то шутка. В самом широком смысле этого слова.

– И ты должен найти этого кого-то?

– Именно так.

– И как, уже продвинулся?

– Я только начал, – сказал Лунин, в который раз. – Все почему-то ждут от меня немедленных результатов. А у меня, если честно, ни одной мысли и зацепки. Просто не за что ухватиться.

– А ты уверен, что ты вообще человек, подходящий для этого дела?

– У Чечетова тоже ничего не получилось. На редкость темное дело.

– А Чечетов-то тут при чем?

– Он занимался расследованием до меня. Сегодня утром передал дела мне.

– Странно. Почему ему это поручили, и вовсе непонятно.

– Он же вроде вел научную деятельность?

– Он и сейчас ее ведет. Возглавляет кафедру в институте.

– А так, это институт был… а я понять не мог.

– Ну да, на главной улице. Мы не так давно туда переехали. Я у него работаю. Ну как работаю – немного того, немного сего…

– Да, я вижу, как ты работаешь. Вы случайно не переключились еще на исследование китайской письменности в мистико-кармическом аспекте?

– Я в отпуске, – пояснил Артур. – Со следующей недели снова на работе.

– Ну, там тебя порадуют свежими новостями. Новостей у нас много, хоть отбавляй.

– А что Чечетов говорит о деле?

– Да по сути, молчит. Ничего ценного и содержательного в деле он не нашел.

– Это странно, – заметил Муратов. – Чечетов человек очень проницательный. С другой стороны, непонятно уже то, почему его оторвали от научной работы и нагрузили сыском.

– Ты на работу выйди, тебя еще не тем нагрузят, – сказал Лунин. – Тут, похоже, все перевернулось.

– Я с ним виделся несколько дней назад. Но ни о деле, ни о революции он ничего не говорил. Ты-то как думаешь продвигаться в расследовании?

– Честно говоря, не знаю. Чечетов советует наблюдать за людьми и отмечать странности в их поведении.

– В расчете на то, что убийца выдаст себя сам?

– Видимо, так, – со вздохом ответил Лунин. – Не лучший рецепт в моей жизни, надо сказать.

– Почему, может и получиться. Или появится хоть какая-то ниточка.

– Для начала я хотел бы встретиться со старыми друзьями, может, они что-то заметили. Тебя, как я понял, спрашивать бесполезно, – добавил он с иронией.

– Вот выйду в понедельник – сразу тебе все расскажу. К вечеру уже будешь знать, кто убийца.

– В общем, это пока еще не расследование, но хоть повидаюсь с друзьями и приятелями. Со Славиком Шмелевым очень хотелось бы встретиться.

– Он сейчас болеет. Просил к нему не заходить.

– А что с ним случилось?

– Жесткий грипп, он говорил. Уже неделю из дому не выходит.

– Ну, если неделя, так может уже и пройти… Хотя с другой стороны, все это поможет мало. В городе уже новая верхушка появилась, после переворота. Надо искать в этой среде.

– Почему?

– Слушай, тут замешана какая-то политика, в которой я и сам еще ничего не понимаю. Есть подозрение, что убийца делает свое мрачное дело по таинственным политическим мотивам.

– Да, непростое у тебя задание. Хорошо, что его дали не мне. Я бы с ума сошел.

– Может, еще повезет. Ладно, мне пора, спасибо за чай.

– Пойдем, я провожу тебя до калитки.

Они вышли на улицу. Темень стояла непроглядная.

– Ты дверь-то на цепочку запирай, – сказал Лунин ему на прощанье. – Шутки шутками, а какой-то кровавый маньяк по городу бродит, и вообще непонятные дела творятся.

– Вот и будет отличный повод поймать убийцу, – пошутил Муратов. – Ну все, давай, пока. Заходи, когда будет время.

Лунин перешел обратно через мостик, в последний раз за сегодняшний день пожалев попутно, что он с утра не направился вдоль этой речки к морю, и не провел весь день в полной безмятежности, занимаясь поэзией и философией. Впрочем, к своему новому образу жизни он уже начал привыкать.

Какое-то смутное беспокойство давно его мучило, а теперь оно приняло зримые формы, и от этого как будто было немного легче. Время от времени он даже ловил себя на мысли, или скорее предчувствии, что разгадка этого сложного ребуса прояснила бы что-то и во всем другом непонятном, что накопилось в его жизни. Правда, слишком полагаться на свои предвидения было нельзя.

Войдя в апартаменты, уже изрядно ему надоевшие – слишком все шло вразрез с его вкусом – он сел за столик и налил себе бокал вина из початой бутылки. День был трудный. Кое-что, однако, как будто начало проясняться.

Может, он зря так переживал по поводу этого отвлечения. Ситуация менялась как калейдоскоп, возможно, все это не затянется надолго. Завтра на очередном торжественном приеме убийца разоблачит себя сам, процитировав за столом что-то из Данте, и все закончится ко всеобщему удовольствию. Или его поймают на месте преступления. Или новая жертва не пожелает отправляться в мир теней и наоборот, сама стукнет его по затылку. Пора было ложиться спать.

Приняв теплую ванну, что было очень кстати после прогулки по такой промозглой погоде, Лунин улегся на кровати, к размерам которой он так и не смог привыкнуть, и закрыл глаза. Кошмар, неотступно сопровождавший его даже днем, хоть и заслоненный дневными впечатлениями, как будто ждал его снова.

Сознание начало погружаться в тяжелый мрак, вокруг опять проступили бледные колышущиеся тени. Мозг его спал и одновременно бодрствовал, повторяя неизвестно откуда взявшуюся строчку «унылый монотонный бред», «унылый монотонный бред», и снова, и снова. Наконец измученный ум его окончательно отключился, и до утра уже Лунин проспал без призраков и сновидений.

12

Первое, что пришло ему в голову наутро по пробуждении – это снившаяся чуть ли не полночи упорно строчка, и как только он осознал это, то сел в постели и едва не расхохотался. Это была третья строчка из стихотворения в записке, которую показывал ему Карамышев, и тут же он вспомнил четвертую. Все в целом выглядело так:


Мерцая льется лунный свет

В открытое окно.

Унылый монотонный бред

Мне надоел давно.



Что-то декадентское, подумал Лунин. Одно время такие депрессивные ходы были в большой моде. Так или иначе, это значило – раз уж текст удалось вспомнить – что стихи были не собственноручным изготовлением убийцы, а снова чем-то из классической поэзии.

За эту нить стоило потянуть. В конце концов, это единственное стихотворение в коллекции, извлеченное не из дантовской поэмы, и это могло что-то означать.

Продумав это, он встал, принял прохладный душ, чтобы взбодриться, быстро позавтракал и отправился в холл гостиничного крыла дворца. Ему повезло: библиотека, и как ему сказали, отличная, находилась прямо во дворце, на верхнем этаже.

Поднявшись туда, он вошел в просторный зал и сразу понял, что попал в рай библиофила. Книги, очевидно, предназначались для своих, они лежали в старинных готических шкафах в открытом доступе, и можно было наслаждаться чтением столько, сколько душе будет угодно.

Лунин в задумчивости прошел к шкафу с русскими поэтами, для начала выбрав почему-то серебряный век, взял с десяток томиков, устроился в кожаном кресле у окна, и начал листать их. Делал он это неторопливо, со вкусом, наслаждаясь знакомыми с юности строчками, и особенно хорошо шел Мандельштам, с его тревожным и пронзительным восприятием прошлой русской революции. С новыми событиями это гармонировало неплохо. Лунин внимательно просматривал не только основные работы, но и наброски, шутки и пародии, заглядывал в письма и примечания. Взгляд его всегда выхватывал цитаты очень быстро, и пропустить стихотворение он не мог, разве что какое-то слепое пятно легло бы как раз на эту страницу.

Просмотрев упадочный и декадентский серебряный век, он перешел к предшествовавшему столетию, где тоже было немало мрачных авторов и трагических спившихся талантов. Время от времени, чтобы передохнуть, он подолгу глядел в окно, выходившее на большую площадь с чахлыми деревьями по краям.

Погода на улице менялась. Начиналась первая в этом году метель. Небо заволокло клубящимися тучами, нависавшими как серые ватные комья. Еще через час в воздухе уже ничего не видно было от падающего снега, обрушившегося с неба настоящей лавиной.

Чуть позже небо прояснилось, но пейзаж за окном разительно изменился. Никаких следов странного запоздалого лета, царившего в городе в последние дни, больше не было. Вокруг было все белое и застывшее, как будто блеклая обитель мертвых проступила через мир живых.

Покончив с русскими поэтами, Лунин взялся за переводных, кое-что на всякий случай просматривая и в оригинале. Он сносно читал на четырех или пяти европейских языках, но ему почему-то казалось, что в стихотворении прозвучала русская нотка, так что он больше налегал на переводы. К тому же слово «монотонный» – хотя по звуку оно и соответствовало строю поэзии русского золотого века, это выражение казалось Лунину более современным, оно могло возникнуть если не в более поздних текстах, то в переводах. Раньше сказали бы «однозвучный» или что-нибудь еще в том же духе.

Проведя полдня в библиотеке, Лунин начал задумываться о том, что расследование он ведет как-то уж слишком своеобразно. Никто толком не сказал ему, что делать, так что он волен был поступать как ему заблагорассудится – но может быть, пора было заканчивать с филологическими изысканиями и переходить к более активным действиям.

Ничего, однако, по-прежнему не приходило в голову. Оставалось только это загадочное стихотворение. Лунина даже посетила было праздная мысль направить своих парней, которые где-то там маялись без дела, на то чтобы прочесать всю библиотеку страницу за страницей – но он сразу отверг эту идею. Хотя, наверное, задание бы они выполнили.

Оторвавшись от окна, он посмотрел на картинку перед ним в развернутой старой книжке. На гравюре изображалось Мировое Зло. Мировое зло не выглядело впечатляющим – это был маленький лесной бесенок с рожками, выглядывавший из болота. Рядом с ним извивался крупный чешуйчатый змей с радостным выражением на морде. Тонкими линиями был передан проливной дождь.

На улице послышался хлопок. Лунин выглянул в окно. Белый молочный туман сгущался над площадью. Уже начало темнеть, короткий декабрьский день клонился к вечеру. Или это тучи не пропускали свет, скрывая от людей солнце.

Странные мысли полезли в голову Лунину. Понять психологию убийцы можно было, только если вскрыть его мотивы – не так, как все делали, а по-настоящему глубоко. Вопросы тьмы и света явно были важны для него, иначе с чего бы он приправлял свои убийства этими специями – поэзией и философией. Хотя, конечно, если он решил таким образом выяснить свои отношения с мирозданием, плутать в этом они могли еще очень долго.

С улицы донеслись громкие крики. На площадь выбежало несколько человек, потом еще, с разных сторон. В руках у них были плакаты, ветер трепал их оборванные края. На белом снежном фоне далекие темные фигурки казались маленькими, как будто игрушечными.

Завязалась перепалка, люди бурно жестикулировали. Лунин смотрел на них, не отрываясь, в этом было что-то завораживающее, как вид открытого пламени. Внизу на площади, очевидно, происходило что-то, имеющее отношение к последним событиям, и впервые ему пришло в голову, что он напрасно относится ко всему этому так легкомысленно. Слишком много тут было задействовано сил, его обычная манера смотреть на все свысока вряд ли была теперь уместна.

Спор становился все оживленнее, откуда-то подошла еще небольшая группа людей. Лунину даже казалось, что он слышит обрывки их речи, хотя разобрать ничего было нельзя.

Вдруг полумрак разорвали яркие вспышки, и несколько человек упало. Остальные стали разбегаться в разные стороны. На снегу остались неподвижные тела, рядом с одним из них темнела черная лужица. Лунин надеялся, что это был раненый, а не убитый.

Ночь за окном

Мой третий роман очень классный. Я скоро допишу его, но никому не покажу. Нехрен вас баловать, вы и так слишком избалованные. Отрывок из середины.

Через пару дней он понял, что сделал ошибку, не остановившись тут сразу же – в декабре, полгода назад. Трупы, интриги, кровь, политика, дрязги, Карамышев – все это было неправильно, и мешало работе. Он писал сейчас с такой скоростью, что не вспоминал даже о том отрывке, который был нарисован (Лунину нравилось думать о своей литературе как о живописи) еще на кухне – которую уже можно было не считать своей.
Жизнь за окном была необыкновенно разнообразной. Балтийское небо менялось быстрее, чем даже его настроения.
Море с грохотом накатывало на берег под тучами, проливающимися дождем, а через полчаса уже небо сияло блистающей лазурью, и солнечный луч отражался на лакированном паркете. Стол Лунину был не нужен, достаточно было заполнять блокноты, опершись на локоть – а вот по клавесину он немного тосковал. Но возврата к прежней жизни не было.
Дверь распахнулась, когда он увлеченно пытался описать свой последний сон – это было опасно, он знал это. Литература могла завести в неизведанный мир, в котором можно было и потеряться.
Но в этой комнате, с одними голыми стенами с бежевыми обоями, он чувствовал себя странно защищенным. Отгородиться от мира тут получилось лучше, чем в его домике, доставшемся ему незаконно – и может быть, вследствие этого попавшему в центр событий, и не раз, и не два, что в конце концов стало невыносимым и неприемлемым.
В дверном проеме стоял Срезневский. В его взгляде Лунин прочитал сразу все, что он терпеть не мог – насмешку над своими занятиями, слишком глубокое понимание его устремлений, и дружеское расположение, от которого и вовсе хотелось сбежать и из этого убежища куда-то еще.
– И долго ты намерен здесь прятаться? – спросил Филипп вместо приветствия. Лунин приподнялся и махнул ему рукой.
– Заходи, – сказал он. – Подожди минуточку, я спрячу свои рукописи, потому что ты явно хочешь видеть тут все, что угодно, только не их.
В этом кабинете, аскетичном до совершенства, навести порядок было просто. Лунин задвинул бумаги ногой в угол, швырнул сверху подушку и сказал, поворачиваясь к гостю:
– Я не прячусь. Я тут живу. Предложил бы тебе сесть, но сам видишь…
Срезневский не обратил внимания на его слова. Он подошел к окну и со скучающим видом побарабанил пальцами по подоконнику, глядя на волны, наливающиеся тяжелым предгрозовым светом.
С запада подходила еще одна туча, неся с собой новый маленький ноябрь в мае. Наконец Филипп оторвался от окна и повернулся к Лунину.
– Ты можешь вернуться домой, – сказал он сухо.
– Я дома, – сразу ответил Лунин. – И мне тут хорошо.
Первые брызги начинавшегося ливня ударили в окно. Молнии беззвучно били где-то далеко в выси, в почерневшем с одного края небе.
– Краем зацепит, – обронил Срезневский, глянув на разбушевавшуюся стихию. – Если ты хочешь оставаться здесь, то тебя никто не неволит. Я бы даже сказал, в череде твоих экстравагантных поступков это не самый выдающийся. Если желаешь, то…
– Я чувствую, ты на грани того, чтобы предложить мне и эту резиденцию в собственность, – перебил его Лунин с насмешкой в голосе. – Не стоит. Если кафе внизу будет разгромлено – кто будет мне приносить булочки с кофе?
– Хорошо, – без улыбки согласился Филипп. – Пусть кафе остается.
– Что-то ты сегодня слишком покладистый, – с подозрением сказал Лунин. – Наверняка тебе что-то от меня надо.
– Да, – сказал Срезневский. – Очень важно, чтобы ты не ввязывался в очередное расследование.
– Важно для кого? – неожиданно для себя спросил Лунин. Его вопрос вполне тянул на начало расследования, отметил он про себя с раздражением.
– Для всех, – коротко ответил Филипп. – И для тебя тоже.
Лунин подумал с минуту. Ветер с моря плескал в стекло пригоршни дождевой воды. Тучу уже сносило к Петербургу – более далекому, чем когда-либо, выцветшему и почти умершему в сознании Лунина.
– Послушай… – начал он. – Как ты уже наверняка знаешь, убийство совершено не где-нибудь, а у меня дома. И ты будешь говорить, что оно не имеет ко мне отношения? А если имеет, то…
Он замолчал. Получалось с его слов, подумал он с неудовольствием, что он уговаривает Срезневского не мешать ему с расследованием, или еще хуже – просит позволения на это.
Стоит только открыть рот – и узнаёшь о себе поразительные вещи, подумал Лунин. А пока молчал и ни с кем не общался, желания и намерения казались просты и однозначны, и с планами на будущее была полная ясность. Наверное, надо поменьше говорить.
– То что? – переспросил Филипп.
– О чем ты? – спросил Лунин, опомнившись.
Срезневский вздохнул.
– Хорошо, пусть это убийство, – сказал он. – И действительно, инцидент – который мы сочли убийством в качестве допущения – произошел в твоем доме. С тем же успехом он мог случиться в любом другом месте. Что мешает теперь тебе об этом просто забыть?
– Для начала – труп у меня дома, – не сдержался Лунин. – Он там остался?
– Я вижу, ты уже готов ко всему в нашем городе, – съязвил Филипп, снова поворачиваясь к окну и провожая взглядом тучу, дробившуюся на мутные лоскутки в светлеющем небе. – Никакого трупа там, конечно, давно нет. Я бы рекомендовал тебе прийти к внутренней уверенности, что никогда и не было. Жизнь продолжается, как будто ничего не случилось.
– И отлично, – сказал Лунин.
– Да, – ответил Срезневский, проходя к выходу и оборачиваясь на пороге – должно быть, это была всеобщая систербекская привычка. – Могу тебе заметить только одно. Ты теряешь время, оставаясь здесь. А так ты волен пребывать где угодно – в этом городе ты везде как дома.
– Совсем как трупы, о которых ты только что говорил, – пробормотал Лунин.
– О да, – ухмыльнулся Филипп. – И все же поменьше расследований. И без тебя голова болит. А сейчас ты даже не представляешь, во что ввязался.
– Я ни что не ввязывался! – воскликнул Лунин, уязвленный. – Это вы убили человека в доме, который я привык считать своим, и теперь…
Он замолчал. Срезневский вздохнул еще раз.
– Счастливо оставаться, – сказал он, закрывая за собой дверь. – И приятного творчества.
– И спокойных снов, – передразнил его Лунин, когда шаги на лестнице затихли.
Неожиданная мысль посетила его в ходе разговора, и теперь он хотел проверить свою догадку. В робком луче солнца, пробивавшемся сквозь редеющие тучи, почти превратившиеся в облака, неряшливо брошенная пачка исписанной бумаги белела нелепым диссонансом на блистающем лаке паркета.
Лунин кинулся к ней и начал отыскивать последний отрывок, написанный в брошенном доме. С таким ощущением он обычно извлекал пистолет, вверенный ему начальством, из-под крышки клавесина.
Но бумажонки не было. Лунин отчетливо помнил, что он не писал больше о соснах, избегая этой темы в силу дикого суеверия – ему казалось, что та небольшая вершина в своем творчестве, которой он достиг, может истрепаться от частого и небрежного употребления.
Сосны, время, вода и песок, – пришла ему в голову строчка. Где-то уже было что-то похожее – то ли в умирающей России, то ли в мертвой заживо эмиграции.
Он знал, что делать дальше. Всю пачку рукописей он всегда носил с собой, даже выходя подышать морским воздухом. Листок мог забрать только Зотов, принесла же его нелегкая в самый неподходящий момент.
Собраться было делом нескольких секунд. Бумаги он и так держал в руках, а почти вся его одежда была на нем. Девушка у кофейной стойки на первом этаже проводила его заинтересованным взглядом. Дежурная улыбка на ее лице проступила, только когда он был на улице.

Буря в стакане воды

Ну ладно, раз вам всем так нравится. Тогда ещё немножко дальше.

○○○












1
– Прошлое, – сказал Чечетов, – по самой своей природе отличается от будущего.
– Так и есть, – легко согласился Лунин. – Прошлое уже прошло, а будущее – еще неизвестно, будет ли. Или и так обойдется.
Они сидели на веранде министерства безопасности, не глядя на цветущий Систербек под ними. Неизбежный плющ, красноватый даже весной, впрочем, был достаточно назойлив, чтобы колыхаться на ветру, переплетаясь гирляндами и почти дотягиваясь до их столика.
– Представьте себе, – продолжил Чечетов, – некий объект – страшный, по вашему мнению. Готово? Дальше нарисуйте мысленно картинку, при которой он удаляется, и он приближается.
– Это уже две картинки, – заметил Лунин.
– Да, – сказал хозяин министерства, подняв на Лунина гипнотический взгляд. – Какая из них кажется вам более живой?
– Я бы предпочел не живость в картинке, – сказал Лунин, все же отвернувшись и разглядывая теперь выгоревший черный берег реки внизу, с хилыми бледно-зелеными ростками, пробивавшимися из-под пепла, как черви – а меньшую кошмарность в ней. И неважно, двигаются они или стоят на месте.
– Кто бы сомневался, – сказал Чечетов. – А чего вы боитесь больше всего на свете?
– Писать книги, – сразу ответил Лунин. – Но мне надоел этот допрос. Что поделывает диктатор Карамышев?
– Живет, как всегда. Это просто жизнь, хоть вы и не поверите в это.
– А… а Лопырев? Что с ним стало?
– Странно, что вы интересуетесь. Его судьба важна для вас?
– Да, – сказал Лунин. – Меня волнует все, что происходит в нашем городе. А этот парень оказался единственным человеком за последние полгода, который не поддался моему влиянию, и… и словам Эрнеста тоже.
– Карамышев оставил его при себе. Поглазеть, как на диковинку. Кто знает, как причудливо шутят силы судьбы – может, и так?
– Сомневаюсь в этом, – сказал Лунин, снова взглянув на него.
– Я тоже. Но мы отвлеклись. Мое дело – оценивать законы человеческого восприятия, а не логику высших сил. Именно поэтому я и спросил вас о картинках.
– Глупый вопрос, – пробурчал Лунин. – И так понятно, что страшное лучше держать подальше, а не поближе. Так что пусть удаляется.
– Хорошо! – сказал Чечетов, на этот раз не щелкнув пальцами, как обычно в таких случаях. – Но согласитесь, Михаил, та картинка, о которой мы говорим – это же не просто картинка, это ваше прошлое. Живое и трепещущее, как в тот день, когда оно происходило. Верно ведь?
– Разумеется, – ответил Лунин, с подозрением глядя на собеседника. – Живее и трепетнее некуда. Только я его не вижу, в силу его ужасности. Как вы хорошо знаете, едва ли не лучше меня.
– Да. И именно это вы хотите удалить – свою собственную жизнь, в одном ее отрезке.
– Кажется, я понимаю… нет, забудем об этом. Послушайте – а почему вы задаете эти вопросы? И что делаю я тут, в этом безумном заведении?
– Вы у меня хотите об этом узнать? – осведомился Чечетов.
– Почему бы и нет? Надо же у кого-то спрашивать.
– Главный кошмар вашей ситуации, – продолжил Чечетов, как будто его и не прерывали, – в том, что вы пытаетесь отрезать самое дорогое, что у вас есть. Самое важное, ценное, влекущее и лакомое, вожделенное, непостижимо-приятное и адски-отталкивающее – то, в чем блеснул отсвет чего-то другого, чем все, что было в вашей жизни. Эта попытка обречена на неудачу.
– Ох… – криво ухмыльнулся Лунин. – Да, может быть. Я…
Чечетов поднял ладонь, но Лунин не дал ему сказать.
– Я не хотел, – продолжил он. – Я ничего не пытался и не собирался. Неудивительно, что попытка, которую не можешь предпринять, так как неспособен даже осознать ее условия – обречена на что-то там. Я готов согласиться, что и на неудачу.
– Вы очень многословны, Михаил, когда дело идет о главной травме вашего прошлого, – заметил Чечетов, вставая. – Это дурной тон. Надо меньше говорить, меньше думать, и больше делать. Вы не выдержите этого – все равно не выдержите вашей тоски. Думаю, что выносить такие вещи превышает человеческие силы.
– Вспоминать, может быть, еще хуже, – вставил Лунин.
– Дело не во вспоминании. Как только вы перестанете желать восстановления – нет, повторения того эпизода вашего прошлого, который закрыт для вас – вы двинетесь дальше. Согласитесь, что нет смысла ждать до гроба осуществления того, что было однажды. Оно уже сбылось. Прошло и не вернется.
– Только что вы говорили, что оно осталось! – воскликнул Лунин, тоже вставая.
– Все наше прошлое остается с нами, – сказал Чечетов. – Но не надо о нем мечтать, не надо его ждать и не стоит стремиться к тому, чего уже нет. Пусть то, что вы видели, является страшным, и даже запредельно страшным – нет смысла искать в нем высший свет истины. Эти события прошли и сгинули, и наша жизнь здесь, а не там.
Кто бы говорил о многословии, подумал Лунин.
– Вы невозможный человек, Иван Павлович, – сказал он с улыбкой. – Империя могла бы найти лучшее применение вашим способностям.
– Мне и на моем месте неплохо, – заметил Чечетов. – На этом я хотел бы завершить нашу содержательную беседу, и надеюсь…
– Постойте! – сказал Лунин. – А зачем вы вызвали меня сюда? Только для нравоучений?
– Надо же иногда встречаться старым друзьям, – сказал Чечетов, открывая дверь. – Почему бы и нет? Если не беспокоить вас время от времени, вы совсем закиснете в своем домике на берегу моря.
– Реки, – поправил его Лунин. – Но это неважно. Я хотел узнать… скажите, Иван Павлович, хранят ли меня высшие силы? Я уверен, что вы много о них знаете.
Чечетов, стоявший уже в дверном проеме, плавно обернулся.
– Сохранили же до настоящего момента… – сказал он сухим и холодным тоном. – А это не так уж мало. Прощайте, Михаил. До новых встреч.

2
Снег налипал на окна, тая под дуновением теплого зимнего ветра и сползая по стеклу мутными струйками воды. Шторм рвал сосны, еле видные в плотном, как занавесь, утреннем тумане. Что-то тяжелое и сумрачное рвалось в окно.
Нет, так нельзя, подумал Лунин, оторвавшись от страницы. Осталось добавить только «уши давил гул неземной тишины». Пора спать.
Слишком вычурно, думал он, проходя после ванны в спальню. А литература должна быть простой. Легкой и доступной, но ошеломляющей. Не должно остаться ни одной души в Систербеке, которую бы этим не проняло.
Деревьями и дождями их не возьмешь. И поменьше снега.
Он мельком глянул в окно, за которым установились майские неподвижные сумерки, безжизненный свет которых проникал и в комнату. Пусть все остается до завтра.
У меня ничего не получается, подумал он, засыпая. Моя воля поражена тем, что я однажды это уже видел, и мне неинтересно по второму разу. Люди стремятся вернуться в прошлое, как отбившийся ягненок мечтает вернуться в стадо – и Чечетов сегодня говорил о том же.
Но все это не так. Он сбивал меня с толку, это ложь и обман, если не провокация. Так ничего не добьешься.
Завтра я напишу об убийстве. Кровь будет течь потоками, тела будут падать с грохотом, и на лицах застынет потусторонний страх. Все будет хорошо.

3
Глухой удар сотряс дом. Лунин открыл глаза. Чайка парила в бутылочно-зеленом небе – но это были обрывки сна. Он перевернулся в постели и начал уже было снова погружаться в вязкую трясину бессознательного, как вдруг приподнялся и замер.
На белом потолке, тускло светившемся в ночных сумерках, отчетливо проступали черные капли. Раньше их не было. Сколько он ни ночевал в этом доме, потолок был всегда девственно чист.
Стряхнув остатки сна, он вскочил с кровати и прислушался. В доме было тихо. Стук, разбудивший его, не повторялся.
Наскоро натянув одежду и опасливо поглядывая на потолок, он вышел из комнаты.
Там наверху наверняка труп, – подумал он, заваривая чай. – Кто-то упал и поскользнулся – нет, поскользнулся и упал. И вот он лежит, весь распростертый, и пустые глаза отражают серое безжизненное небо, и убийственные облака – где моя бумага и ручка?
Сверху донесся шум. Кто-то бьется там, в предсмертных судорогах. Он – а может быть, и она, или даже что-то похуже – ударился головой о край деревянной табуретки и покатился по полу со стоном. Что за вздор я несу, никакой табуретки нет у меня на втором этаже. А впрочем, какая разница, если звучит красиво.
Мутные пузырьки уже били струями со дна, и зеленоватые листья впитали эту влагу жадно, как измученные жаждой. Лунин не стал дожидаться, пока чай настоится, ему хотелось пить.
Наверху еще раз стукнуло и затихло. Вот и все, подумал Лунин. Чья-то жизнь окончена, и хотя мой чердак – не самое подходящее место для такого торжественного события, пусть будет так. Пора к клавесину, сыграть траурный марш в ознаменование трагедии – и снова спать, уже до утра и без тягостных утомительных снов.
Вернувшись в спальню, он глянул на потолок, хотя и глупым было принимать остатки сна за действительность. Капли не пропали.
Наоборот, они расползлись в причудливое, как бы чернильное пятно, грозившее начать стекать прямо на смятые простыни. Возможно, это значило, что и стук не мерещился, и в самом деле доносился со второго этажа, а не был вызван ритмичным прикосновением дряхлого клена к крыше. Под тяжелым неминуемым ветром, у меня слишком богатый язык.

4
Рванув на себя дверь на втором этаже, Лунин вошел в комнату. И зачем я пришел сюда, подумал он. Все как обычно.
Под столом что-то шевельнулось. В сгустившихся предрассветных сумерках лакированная поверхность стола блестела слепым пятном, и из-под стола торчали ноги.
Лунин вздохнул. Пусть разбираются без меня, подумал он со вздохом. Его снова неудержимо потянуло вернуться на кухню и продолжить написанный вечером отрывок. Это было бы разумным и правильным решением. Мне неинтересно, что лежит под столом.
Почему у меня дома? Не нашлось другого места в городе? Хотя, с другой стороны, какой это дом – так, временное пристанище. Покинуть и забыть, в следующую же секунду.
Перед глазами вновь отпечатался образ из начатого отрывка – сизый стебель сосны, или скорее ветки, на фоне туманного неба. Мотнув головой, чтобы от него отделаться, Лунин прошелся по комнате, засунув руки в карманы. Как удобно – ты дома и в то же время на работе, в смысле занимаешься очередным расследованием.
Я бы начал игру сначала, подумал он. Тут все сразу сложилось неправильно. Что это за литературный кабинет, и в то же время город, да еще такой суетливый? Может, уезжать отсюда и не стоило – но его надо переделать. Обустроить с большим комфортом для творческой работы.
Повернувшись к столу, он едва удержался, чтобы не пнуть его в раздражении. Ноги по-прежнему торчали, хоть и не было желания на них смотреть.
Вот что они хотят, чтобы я описывал, подумал он с отвращением. Столы и трупы под столом. Если это труп, конечно, потому что…
Внизу на первом этаже послышался шум. Вслед за загадкой всегда появлялась и разгадка – наверное, это она и явилась.
Направившись к выходу, он чуть не споткнулся о вытянутую руку мертвеца, протянувшуюся от стола к двери. Отвратительное чувство хрустнувшей кости под ногой было снова воображением – он не наступил ни на что живое, или недавно бывшее живым.
Внизу, на кухне, что-то двигалось. Не торопясь туда, потому что ребусу вполне можно было дать и вылежаться, не глядя в ответ, Лунин опустился на корточки и заглянул под стол.
Лицо несчастного Лопырева посмотрело на него мертвыми глазами, которые были открытыми и неподвижными. Блеск майского утра не проникал в зрачки.
Рядом с головой лежал надорванный конверт. Из него высовывался край бумажного листка, и рванув его оттуда, Лунин прочитал, холодея, те строки, которые он недавно писал.
Туман окутывал сосны на этой рукописной странице, сползая полупрозрачными струями, и капли дрожали на заиндевевшем стекле, сквозь которое был виден шторм, рвавший деревья. Их верхушки сгибались под тяжелым ветром, но каждый раз неизменно возвращались обратно, чтобы снова склониться под напором судьбы.
5

Спустившись в спальню, он замер перед дверью на кухню, не сомневаясь, что увидит там очередного посетителя. К тому же под дверью горела полоска света, в котором не было никакой необходимости белой ночью на рассвете.
Придав себе непринужденный и скучающий вид, Лунин вошел в кухню, которая в этом диковинном доме не отличалась от прихожей и одновременно гостиной. Кто знает, в какой степени это получилось – но ему хотелось всем видом показать, что его отвлекают от работы, и делают это совершенно зря. Можно было еще беззаботно насвистывать, подумал он слишком поздно.
У окна в кресле сидел седовласый старичок и разглядывал ноты, лежавшие на клавесине. Увидев Лунина, он вскинул голову. В ясном безмятежно-детском взгляде не читалось ничего. А ведь там такие музыкальные сокровища, в этих черных кружочках на нотном стане, мысленно вздохнул Лунин.
– Э-э… Зотов? – сказал Лунин, глядя на его всклокоченные волосы. – Простите, я забыл ваше имя и отчество. Что привело вас ко мне в этот поздний, я бы даже сказал уже ранний час?
– Зотов, Зотов, – рассеянно ответил гость. – Вам не мешает это в работе?
Он кивнул на деревянные клавиши, которые давно стоило протереть от пыли в самых верхних звонких голосах и гулком басу, куда редко забрался Лунин в импровизациях.
– Помогает, – пробурчал Лунин. – Без музыки я бы не собрал свои мысли.
– В первый раз вижу такого странного детектива, – вставил Зотов. – Мы будем разговаривать на кухне или пойдем к вам в кабинет?
Он сделал неуловимое движение, как бы для того чтобы встать, и перед мысленным взглядом Лунина пронеслись смятые простыни в сером рассветном освещении, на которые капала кровь с потолка… весьма подходящий антураж для рабочего кабинета детектива, подумал он.
– Там у меня спальня, – вслух сказал он. – И за кого вы меня принимаете, хотел бы я узнать?
– Но вы же сыщик? У вас бюро частных расследований? Об этом говорит весь Систербек.
– Понятно, – сказал Лунин. – Я бы от всей души вам посоветовал никогда не слушать, что говорит Систербек.
– Идти мне больше некуда, – сказал Зотов сокрушенно и в то же время с легким осуждением в голосе, как будто он ожидал от Лунина большей отзывчивости. Вы не можете меня бросить в беде – и к тому же, это интересный случай.
– Меня тошнит от загадок, и скажу честно – никогда и в мыслях не было кому-то помогать, – с чувством сказал Лунин. Как бы от него отделаться, подумал он.
Гость поперхнулся от сдавленного смешка.
– Я и сам такой же, – сказал он. – Но все же вы должны меня выслушать. Сколько вы берете за простую загадку?
– Нисколько, – категорично сказал Лунин. – Я вообще не берусь ни за какие дела. Сожалею, но я очень занят, и…
– Да, мне говорили, что вы бессребреник, – перебил его гость. – Работаете из любви к искусству. Как это похвально, какая это редкость в наше время!
– Чем я еще могу помочь? – рассеянно и чуть невпопад спросил Лунин. Ему вдруг почудилось, что труп не до конца умер, или уже ожил, и сейчас может показаться на пороге. – Если у вас все, то я хотел бы…
– В этом мае в моей жизни начались странности, – поведал гость, явно не понимая намеков. – Цепь загадочных случаев, которые складываются в очень изящную картину.
– Если картинка у вас уже сложилась, то зачем вам нужен я? – не выдержал Лунин. Может, придушить его и положить рядом со столом на втором этаже, мелькнуло у него в голове.
Словно почувствовав настроение Лунина, или наконец поняв, что его выпроваживают, гость поднялся.
– До свиданья, – сказал он сдержанно. – Если надумаете выполнить свой долг – за который, между прочим, вам платят жалованье – вы знаете, где меня найти.
– Понятия не имею, – с раздражением сказал Лунин. – Зато вы все очень хорошо знаете, где я живу. Или жил.
Зотов ухмыльнулся, и ничего не сказал.
– Я покидаю вас, – сказал он у выхода.
– Да, конечно, – рассеянно отозвался Лунин. – Постойте, куда же вы? Там у меня спальня. Выход здесь.
Закрывая за ним дверь, Лунин понял последнюю важную вещь, которую реальность пыталась донести до его сознания этой ночью. Это было так литературно и глупо, что отдавало дурным вкусом.
Как нарочно, время на прочитанной странице из письма шло назад – как часы на руке трупа с секундной стрелкой, движущейся в обратном направлении. Правильный ход времени, тщательно выписываемый им в своих произведениях, в которых зима покорно сменяла осень, а осень зиму, был нарушен. И злонравной насмешкой звучал снег, таявший посреди лета на сосновых ветках, и кроваво-багровые листья перед свежей зеленью в январе.

Фото и жизнь

Болтаем с Джессикой по вотсапу. Я обожаю её видеть, а сам выгляжу как труп в постели.



Но это только симулякр. Я прекрасно себя чувствую.

Убийство и жизнь

«Лидер Green Grey обвинил Украину в убийстве русского языка».

Слухи о смерти русского языка сильно преувеличены, я бы сказал. Или убийство не предполагает смерти?

Мой любимый украинский анекдот. Я не употребляю мат ни устно, ни письменно, но если его тут убрать - пропадает вся соль. Так что кто тут пурист, просто дальше не разворачивайте.

-------------

Купила бабка поросёнка и стала откармливать. Выросла охеренных размеров свинья. Пришло время резать, а бабка боится. Что делать? Нашла двух ханыг и говорит:

- Вы, ребята, свинью того, а я вам бутылку.

Захотят ханыги в сарай. Оттуда грохот, крики, визг. Через час выходят.

- Ну что, ребята, зарезали свинью?

- Зарезать не зарезали, но отпи*дили будь здоров!

21 век

Полдень, и я наконец проснулся. За окном таджики или киргизы или кто там ремонтируют крышу в нашей пятиэтажке, они всё лето это делают.

Кричат что-то на таджико-киргизском языке. Я так и не освоил его в ходе судебных заседаний, хотя чего, казалось бы, тут трудного? Бандит говорит на своём, дальше переводчица переводит, это как книга с параллельным текстом. Бери и учи, но я остался глух как бревно.

А матерятся по-русски. Не понимаю.

У них что, своего мата нет?

Труба и дым

Ну, всё. Поздравим друг друга с берегом.

8 лет я оттрубил на курьерской работе - но сегодня уволился. Мне там безумно нравилось и нравится на этой фирме, ко мне там было и есть превосходное отношение - но я хочу дописать третий роман.

На фото я в мае 2013-го, тогда я только вступил на курьерскую стезю. В руке ручка, как присуще всякому писателю.

На коленях (не в этом смысле) блокнот с набросками ко второму роману ("Криминальная хроника"). За окном гремит гром (сейчас), и льёт ливень.

Пожелайте мне удачи в бою.