Category: искусство

Category was added automatically. Read all entries about "искусство".

Игра с кальмарами

Посмотрел вчера «Кальмара» в третий раз подряд. И опять хорошо пошло.

Это не вопрос «искусства кино» и вообще искусства. Фильмец так хорошо зашёл в мире, потому что прекрасно выразил общественную атмосферу.

Хван Дон Хёк (режиссёр и автор сценария) испытывал и испытывает в последние два года то же, что и мы. И передал это на экране.

Чувство УЖАСА и беспомощности перед действиями властей. Которые самым очевидным образом сошли с ума - но автоматы-то у них, а мы безоружны.

При этом безумие властей имеет логику - в нём есть метод, цитируя Гамлета. Речь шизофреника больше пересыпана (псевдо)логическими конструкциями, чем обычная бытовая речь нормального человека.

В первую секунду даже кажется, что он (шизофреник) что-то умное говорит. Но вслушаешься и ужасаешься. Это не логика, это театр абсурда.

И вот у шизофреника в одной руке автомат, в другой штурвал корабля. Вызывает в памяти моё любимое произведение изо всей американской культуры:

«С юго-запада дул сильный ветер. Ночь была ясная и холодная. Август сел у руля, а я расположился на палубе около мачты. Мы неслись на огромной скорости, причем ни один из нас не проронил ни слова с того момента, как мы отошли от причала. Я спросил моего товарища, куда он держит курс и когда, по его мнению, нам стоит возвращаться. Несколько минут он насвистывал, потом язвительно заметил: "Я иду в море, а ты можешь отправляться домой, если угодно". Повернувшись к нему, я сразу понял, что, несмотря на кажущееся безразличие, он сильно возбужден. При свете луны мне было хорошо видно, что лицо его белее мрамора, а руки дрожат так, что он едва удерживает румпель. Я понял, что с ним что-то стряслось, и не на шутку встревожился. В ту пору я не умел как следует управлять лодкой и полностью зависел от мореходного искусства моего друга.

Ветер внезапно стал крепчать, мы быстро отдалялись от берега, и все-таки мне было стыдно выдать свою боязнь, и почти полчаса я решительно хранил молчание. Потом я не выдержал и спросил Августа, не лучше ли нам повернуть назад. Как и в тот раз, он чуть ли не с минуту молчал и вообще, казалось, не слышал меня. "Потихоньку, полегоньку, - пробормотал он наконец. - Время еще есть… домой потихоньку, полегоньку".

Другого ответа я не ожидал, но в тоне, каким были произнесены эти слова, было что-то такое, что наполнило меня неописуемым страхом. Я еще раз внимательно посмотрел на спутника. Губы его были мертвенно-бледны и колени тряслись так, что он, казалось, не может двинуться с места. "Ради бога, Август! - вскричал я, напуганный до глубины души. - Что случилось?.. Тебе плохо?.. Что ты задумал?" - "Что случилось?.. - выдавил он в полнейшем как будто удивлении и в тот же миг, выпустив из рук румпель, осел на дно лодки. - Н-ничего… ничего не случилось… поворачиваю назад… разве не видишь?" Только теперь меня осенило и я понял, в чем дело.

Бросившись вперед, я приподнял друга. Он был пьян, пьян до бесчувствия, так что не мог держаться на ногах, ничего не слышал и не видел вокруг. Глаза его совсем остекленели; в крайнем отчаянии я выпустил его из рук, и он, как бревно, скатился обратно в воду на дно лодки. Было ясно, что во время пирушки он выпил гораздо больше, чем я думал, и его странное поведение в постели было результатом последней степени опьянения, - в таком состоянии, как и в припадке безумия, жертва часто способна сохранять вид человека, вполне владеющего собой».

(фото - не кадр из «Кальмара», понятно, а из свежей запугивалки в новостной ленте... хотя похоже на этот фильм)

И об искусстве

Досмотрел вчера «Кальмара». Хорошая штучка.



К трём последним сериям они слегка выдыхаются, правда. Начинается гнусная брейкингбэдовщина - мало смысла, мало экспериментов с психикой, много комиксоподобных ужимок.

Breaking Bad (он же «Во все тяжкие») - это самый вонючий фильм (сериал), который я видел за всю жизнь. Не хочу обижать почтенное искусство цирка и вполне благородную профессию клоуна - а то бы назвал создателей этого сериала клоунами в цирке.

Но первые пять серий «Кальмара» очень хороши. Да и последние три тоже вполне себе.

Главное не читать

За два месяца битья баклуш (я уволился с одной работы, курьером, где проработал 8 лет, и ещё не устроился на другую, охранником, где - я думаю - влипну на столько же) я немного восстановил свою психику. И нервы.

Баклуш жалко. Избиты уже до костей. Им не повезло, в отличие от меня.

Я всегда говорил, что если вы хотите пить мёд бытия (то есть читать мои художественные тексты, и слушать мою музыку) - то надо просто мне дать несколько месяцев ПЕРЕДОХНУТЬ. Ударение каждый волен ставить где угодно.

Сегодня я дочитал свой третий роман. Который пишется уже почти 7 лет.

Написано 4 части. Начата 5-я. На этом всё заглохло (уже год или больше - я давно сбился со счёта - назад).

Там офигенно. Мы тут всё трещим, трещим (и я первый), это очень утомительно.

Но там реально хорошо. "И мы не знали, на земле мы или на небе", как сказали Владимиру (наверное, Владимировичу) Красное Солнышко (опять же насчёт газа) послы, которые пришли обращать его последовательно в мусульманство, иудаизм и - всё-таки щёлкнуло - в православие.

"Руси есть веселие пити", - строго сказал им Владимир (наверное, Владимирович). "Не можем без того быти". Не можем не читать сладкий и хмельной мёд 3-го бурмистровского романа.

Владимир проникся, и загнал всех в Неву. Или Днепр? Зачитавшись моих романов, возможны всякие необузданные поступки (намеренная аллюзия на "глядя в окно, у меня слетела шляпа").

Аз есмь я и омега, что-то я сказать хотел.

На троих

• «Искусство сейчас под давлением... это нормально, оно и должно быть под давлением» (Тарковский, в интервью)

• «Всё на свете должно делаться медленно и неправильно, чтобы не загордился человек, чтобы был он грустен и растерян» (Венедикт Ерофеев, его opus magnum)

• Тут должен и я чего-нибудь сказать, раз такая умная компания за столом собралась.

ДА *** же вашу в ***, ****** в ***, на***!

Вот примерно всё, что я хотел сказать об искусстве. И о давлении тоже.

Ум и дух

Я который день уже сдерживаюсь, чтобы выразить ту же мысль. Неприлично как-то, для автора.

Но слава Богу, в русской живой культуре есть Романовский! И он прав как никогда (или как всегда, если угодно).

«Муратов - один из персонажей эпопеи Бурмистрова. Остальные неприлично скучны».

-------

Артур Муратов стоял посреди большой комнаты за деревянным мольбертом и увлеченно чертил что-то тушью. Лунину бросился в глаза обширный китайский иероглиф, который он как раз заканчивал, несколько значков поменьше, столбиком в углу, и стилизованный пейзаж рядом: валуны, две или три искореженных сосны над ними и горный поток внизу, он удался хуже, чем остальное. Окна были плотно занавешены, поэтому он не увидел света в окнах с улицы.

– Мишель! – воскликнул Артур, повернувшись. – Неужели это ты?
– Чудный пейзаж, – сказал Лунин.
– Спасибо, – ответил Муратов. – Можно было сделать и лучше. Я только учусь. Проходи, чайник как раз закипает. Тебе чаю или кофе?
– Лучше чаю. И к востоку больше подходит. Я вижу, ты совсем эмигрировал из Финляндии в Китай.
– Да, это поинтереснее, – ответил Артур, мельком оглядывая свою комнату, где в последний визит Лунина все было выдержано в стиле северного модерна и готики, а теперь заставлено лакированными бамбуковыми ширмами и увешано буддийскими талисманами.

Лунин сел за стол и в ожидании чая стал разглядывать свою чашку, тоже восточную, с прозрачными рисовыми зернами, вделанными в фарфор вокруг синего дракона на дне. Вокруг дракона летали ядра, часть из них взрывалась. И тут война, подумал Лунин, и тут же вспомнил, что так древние китайские мастера представляли себе размножение драконов, с грохотом вылупляющихся из яйца.

– Как ты вообще? – спросил Муратов, наливая чай. – Чем занимаешься?
– Могло быть и получше, – ответил Лунин. – И я в первый раз за последние дни встречаю человека, который не знает, чем я занимаюсь.
– А что, это так широко известно? Новая книга прогремела?
– Пока нет, – сказал Лунин. – Но я весь в ожидании. Когда-нибудь это обязательно случится.
– Да, у тебя были хорошие работы. Жаль, что ты это бросил.
– Да я не так чтобы бросил… Просто со свободным временем стало труднее. Особенно сейчас.
– А ты бери пример с меня. Поменьше дел, побольше времени на искусство. Вот, смотри, какое стихотворение я написал полчаса назад.

Стихотворение, может быть, и замечательное, ничего не сказало Лунину, потому что было написано иероглифами в красивой каллиграфической манере.

– Что у них приятно, – сказал Артур, – так это то, что можно почти любые слова составлять в любом порядке. Если я правильно это понял из учебника. И получается отлично, надо только настроение передать.
– А о чем это? – спросил Лунин. Разговор доставлял ему такое удовольствие, что переходить к делам не хотелось.
– Ну как обычно, сосны, камни, вода, тонкий стебелек с цветком на сером фоне… Фон я потом исправил на красный, так живее. Бывают же багровые лишайники, знаешь, такая тонкая пленочка на камне. Как пятна крови. И обязательно о том, что все исчезнет, а это останется.
– Уже исчезло, я бы сказал, – проворчал Лунин. – Кстати, о крови. Тут ты попал в самую точку, именно за этим я и пришел.
– О, это уже интересно. За кровью?
– Да. Какое там искусство, когда такие дела творятся. Что ты думаешь о последних убийствах?
– Каких убийствах? – с живостью спросил Муратов, оторвавшись наконец от своего поэтического рисунка и повернувшись к Лунину. – Что ты имеешь в виду?
– Не говори мне только, что ты ничего об этом не слышал.
– В самом деле не слышал. Ты имеешь в виду что-то из твоего нового романа? Я всегда говорил тебе, что чистую философию надо бросать. В наше время никто не будет читать книгу, если не добавить в нее кровавой интриги.
– Ты что, не вылезаешь из своего домика? – ворчливо спросил Лунин. – Сидишь в отрыве от всего света?
– В последний месяц выходил только за продуктами, ну и погулять вдоль моря. И ты знаешь, уже на вторую неделю пошли хорошие рисунки.
– Да, рисунки замечательные… – пробурчал Лунин. Муратову он немного завидовал. Это было как раз то состояние ума и духа, в которое он безуспешно пытался попасть.
– Ну хорошо, а о местной революции ты тоже ничего не слышал? – спросил Лунин.
– Что-то такое было… Да, в лавке говорили о «новой власти». Новая власть, старая власть – какая нам разница?
– Ну смотри, реквизируют у тебя домик под революционный штаб, тогда и будешь говорить о разнице.
– А что, дело уже к этому идет? – осведомился Муратов.
– Пока еще нет, – сказал Лунин. – Если что, я тебя предупрежу заранее. Я один из представителей этой новой власти.

Наши открытия

Раз уж моя любимая баня, с 1890 года топящаяся на дровах, закрыта на ремонт - начал разведывать новые варианты.

Конечно, газовые и электрические камеры - это полная профанация. Но в жизни нет минусов без плюсов.

Бассейн большой, рекламирован (на сайте) также гидромассаж. Кто мог ожидать от него подвоха, в смысле что меня сдует на середину бассейна, когда он неожиданно врубился из стенки?

Но всё же вернулся, ухватился за бортик, как Леонардо да Винчи в «Титанике», и держался. Кожа, кости и мышцы трепетали все.

Джессика отдыхает. В обоих смыслах (второй непристойный).

Очередная дразнилка

Перечитываю 3-й роман (рукопись), взвывая от восторга, так это хорошо. Простите мне недостаток самомнения.

Это написано лет 5 назад... и не будет опубликовано, пока я не закончу весь текст.

Роман пишется уже 7-й год. Я доволен темпом работы.

По крайней мере, заглянуть в это теперь приятно. Обрываю на самом интригующем месте - просто я категорический противник спойлеров.

У нас и так в России слишком безрадостная жизнь. Чтобы подрывать себе (в данном случае вам) удовольствие от чтения хороших текстов.

Но только целиком.

--------------

Впереди в вечернем тумане высветился дом Муратова, что было очень
некстати. Разговоры, опять разговоры. Хотя у Артура можно было спросить, где
живет Зотов, он мог знать.

– А-а… это опять ты… – вяло протянул Муратов, когда Лунин показался над
калиткой. – Что на этот раз?

– Смотря какой смысл ты вкладываешь в слово «что», – сказал Лунин, входя
во двор. Артур стоял у мольберта с рассеянно-сосредоточенным видом, поэтому
можно было простить ему некоторую неприветливость. Лунин тоже не любил,
когда его отрывали от работы.

– Художественный, как всегда, – пробормотал Артур, вглядываясь в свою
работу.

Лунин открыл калитку и вошел. Сгущающиеся сумерки, с багровым низким
солнцем под тучами, придавали сцене оттенок нереальности.

– Картина будет называться «Кошмар бытия», – сказал Муратов, чуть
отодвинувшись и с удовольствием оглядывая свое творение.

– Что же тут кошмарного? – спросил Лунин.

На полотне, на этот раз выполненном маслом по холсту, виднелись высокие
здания, очень похожие на те, что стояли рядом через реку. То ли Артур начал
писать картину еще днем, то ли его духовный взгляд с легкостью проникал за
болотистые берега. Неизбежные сосны – впрочем, и в реальности росшие здесь
почти в каждом дворе – красовались на фоне глубокого синего неба в просветах
между многоэтажками.

– Пойдем в дом, – сказал Артур, снимая полотно с мольберта. – Все равно
темнеет.

– Я, собственно, ненадолго, – заметил Лунин по дороге к крыльцу.

– Ты всегда ненадолго, – откликнулся Муратов, открывая дверь. – И всегда от
трупа до трупа. В смысле пропадаешь, когда его у тебя нет. Появился
следующий?

– О да, – сказал Лунин, входя в гостиную и садясь без приглашения. – На
редкость скучный в этот раз, и я не уверен, что буду им заниматься. Так что тебя
так ужаснуло в твоей картине?

– Я бесстрашен, как нарисованный лев, – ответил Муратов. – Ты же понял,
что там изображено?

– Дома и деревья, – сказал Лунин. – И немного облаков в небе.

– Так ты в художественные критики попадешь, – фыркнул Артур. – Чай или
что-то покрепче?

--------------

The rest is silence. Пока я не допишу.

Трансгуманизм

Скучновато, но я продолжаю всё-таки жевать этот кактус. Кое-где в последней книге Пелевина мелькает что-то живое.

Только я не пойму, почему, описывая Японию, он всё время про Винницу пишет? Это привет мне, или чё?

После того, как "Искусство лёгких касаний" целиком построено на "Курортном детективе" - я уже ничему не удивлюсь.

20 лет спустя

Не понимаю, чем вам всем так понравился «Мюнхен», мой рассказ 20-летней давности. Я нисколько не кокетничаю. Просто я давно перерос этот (мой) стиль.

Но как дневник это интересно (для меня). А для других - некоторое пояснение (или объяснение в обоих смыслах), что же я такой за остолоп.

Скажем, открывает современный читатель мой журнал, и видит, что я там ругаю Италию чуть ли не по матушке. «То ли дикарь, то ли врун (мистификатор), то ли тролль, то ли эпатажник, то ли всё вместе», думает он.

Но когда открываем рассказец 2001 года - видно всё в динамике. Вот как я ощущал это тогда:

«Bella Italia была здесь повсюду. Немцы казались мне самым счастливым народом в Европе - из своей угрюмой, готической комнаты с низкими потолками они могли глядеть, не отрываясь, на тот кипучий и красочный праздник, что вечно бродил и пенился за неровной грядой Альпийских гор. Я завидовал им больше, чем самим итальянцам, которые, наверное, давно уже пресытились своим маскарадом, но не могли от него отказаться, истощая силы в безумной калейдоскопической игре, в нескончаемом смешении красок и звуков.

День клонился к вечеру, и на улицах быстро темнело. Город был почти не освещен; не было ни яркой рекламы, ни уличных фонарей; в темноте виднелись только бледно светившиеся витрины ресторанов. Открыв тяжелую дубовую дверь, я вошел в один из них и сел за низкий и массивный деревянный стол. В ожидании того момента, когда мною займутся, я разглядывал стены, сплошь увешанные старинным серебряным оружием, коврами и гравюрами.

Неповторимый стиль Темных веков был выдержан здесь необычайно тонко и приятно; когда же я попробовал заказанное мной белое пиво, оказавшееся душистым, сладким и плотным, как кисель, я почувствовал себя совсем хорошо, как ни разу еще в Германии.

Немцы никогда не дорожили своим средневековьем, лихорадочной экспрессией готических языков пламени, обвивающих их резные каменные церкви, беспокойными, звенящими от напряжения линиями, мрачными красками, скрюченными, извивающимися, вздымающимися к небу пальцами распятого Христа. Долгие века их искусство, как завороженное, заглядывалось на одну Италию, на далекий юг, на сладостное Средиземное море. Собственные, местные традиции с презрением отвергались ими; если б можно было, они и вовсе бы от них отказались, заменив всю свою жалкую, безнадежно устаревшую живопись на ясное, уверенное и уравновешенное итальянское искусство.

До какого-то времени и я разделял эти взгляды, пока не увлекся тем самым жутким и уродливым готическим началом, которое с таким тщанием старались вытравить из своего искусства старые немецкие мастера. Прозрачная ясность итальянской живописи начала казаться мне пресной, водянистой; ей не хватало чего-то жгучего, острого, кошмарного и безобразного, что в избытке было на Севере. В своих поздних проявлениях, у Рафаэля, Ренессанс становился совсем уже слащавым и вымученным; чересчур продуманные и взвешенные образы этого художника производили странное впечатление, как будто он, добившись безграничной свободы в обращении с живописным материалом, употребил все свое мастерство на бессмысленное перетасовывание разноцветных кубиков».