Category: архитектура

Category was added automatically. Read all entries about "архитектура".

Брюссель

Когда я приехал в Брюссель, был уже поздний вечер. Поезд прибыл, казалось, на глухую, тупиковую станцию – никто не встречал его, да и пассажиров было совсем немного. Странное впечатление заброшенности произвел на меня огромный, почти пустой вокзал. Какое-то тревожное несоответствие было между пышностью и размахом этого строения, отделанного изнутри красивым желтоватым мрамором, и общим духом запустения и сонного, незыблемого спокойствия.

Ночевать мне было негде, и я, дважды пройдя по гулким залам в поисках подходящего места, решил устроиться до утра прямо здесь, в одном из закоулков полутемного вокзала. Сев на мраморные прохладные ступени, я стал глядеть, как за окном мерно двигаются темные ветви деревьев, как мигают и переливаются огоньки вдали.

Постепенно тяжкая дремота начала охватывать мой мозг; еще видя бледный свет от фонарей на улице и ощущая холод от окна, я уже смешивал их с какими-то проступавшими в сознании картинами, с дневными впечатлениями, ярко отпечатавшимися в мозгу; и понемногу эти призраки также стали уходить и растворяться.

Через полчаса я проснулся от холода. В помещении уже никого не было, только у входа стояло несколько полицейских. Один из них поманил меня к себе. Ничего хорошего, как видно, это мне не предвещало. По своему советскому опыту я отлично знал, что объяснения с представителями власти обыкновенно заканчиваются ничем иным, как неприятностями различного калибра. Конечно, в данном случае еще неизвестно было, что оказалось бы лучше – провести ночь в одиночестве на вокзале, пустом и холодном, или в уютном участке, в увлекательном общении с галантными полицейскими на французском языке. Один из тех путеводителей по Европе, что я жадно читал перед отъездом, даже советовал тем, у кого не было денег на ночлег, самим проситься в камеру до утра. Пока я приближался к полицейским, эта шальная мысль занимала мое воображение, но когда я представил себе, какое выражение появится при этой просьбе на лице у поджидавшего меня рыжебородого блюстителя порядка («только что из России? и не может и двух суток пережить без привычной обстановки?»), я почувствовал, что от этой затеи надо отказаться.

– Bonjour, monsieur, – обратился ко мне рыжебородый блюститель. – Vous êtes étranger? Quel est votre nom? Montrez-moi votre passeport, s’il vous plaît.

Я показал ему свои документы, подивившись про себя странной схожести поведения наших тоталитарных и свободных европейских органов охраны порядка.

– Bien. Je ferme la gare, monsieur. Vous ne pouvez pas rester ici.

Я не совсем понял то, что он говорил – к бельгийскому французскому надо было еще привыкнуть – но жест, сопроводивший эту краткую речь, был достаточно красноречив и недвусмыслен. Кажется, в эту ночь мне предстояло заняться осмотром достопримечательностей Брюсселя. Выразительно пожав плечами, я двинулся к выходу.

На улице холодный ветер и темень сразу освежили мое восприятие. Идти было некуда. Уже третью ночь я проводил без сна; от переутомления и избытка впечатлений то хищное любопытство, что снедало меня в первые дни по прибытии в Европу, начало совсем сникать и выдыхаться. Меня уже не радовала и не удивляла, как прежде, сама мысль, что я нахожусь в тех краях, о которых я мечтал так давно и ревностно, меня не будоражило сознание того, что рядом, в двух шагах, находятся великие произведения искусства, свидетельства бурной и угасшей исторической жизни, дворцы, соборы, башни, улицы… Мне хотелось только найти спокойное и теплое пристанище, в котором я мог бы переждать до утра.

Помедлив в нерешительности немного у вокзала (бравые полицейские в это время закрывали щитами вход), я двинулся в ту сторону, где, как мне казалось, находился исторический центр.

Город спал. Улицы были пустынны и безжизненны, темнели таинственно окна в домах, только соборы освещены были снаружи недвижным, мертвенным люминесцентным светом – настолько бледным, что отчетливо виднелись звезды над их крышами.

Свежий, веселый ветер бил в лицо, трепал кроны деревьев, раскачивал фонари, подвешенные на цепях. Все это так живо мне напомнило мою родину – недоставало только вихря снежинок под фонарем, промерзшей наблюдательной вышки, забора, обтянутого колючей проволокой и автомата за спиной, да еще бесконечной равнины, покрытой снежными сугробами, да багровой луны, встающей над горизонтом – что я невольно тряхнул головой, отгоняя наваждение. Я был в свободной Европе.

Странно, однако, подумалось мне, как яростно наши властители дум всегда третировали европейскую вольницу. «Безумство гибельной свободы», как однажды выразился Пушкин. «От свободы все бегут», высказывался Розанов. «Франция гибнет и уже почти погибла в судорожных усилиях достигнуть просто глупой темы – свободы». Впрочем, и Европа ведь в долгу не оставалась. Да и что с нами было церемониться, с восточной деспотией.

Чем дольше я шел по ночному городу, тем удивительней мне было это полное отсутствие на улицах каких-либо признаков жизни. Казалось, жители оставили город, и оставили совсем недавно, поспешно бросив все, что в нем было. Обычно в крупных мегаполисах и в самые глухие часы не замирает жизнь; даже в деревнях по ночам тишину нарушает хотя бы лай собак – здесь же запустение было настолько полным, что если бы мне и встретился вдруг случайный прохожий, я бы, наверно, принял его за привидение. Я медленно брел по мостовой прямо посреди улицы, пересекал площадь за площадью, останавливался, как зачарованный, перед огромными готическими соборами, стремительно взмывавшими ввысь передо мной; и постепенно, исподволь меня стало охватывать какое-то грустное и даже ностальгическое чувство. Все эти грандиозные памятники ушедшей навсегда эпохи когда-то вызывались к жизни неистовым творческим порывом; в то время тот народ, что их порождал, жил настоящей, плодотворной, полной смысла и значения исторической жизнью; теперь же все остановилось и вряд ли когда-нибудь придет еще в движение. Бельгийцы вдруг представились мне каким-то мужественным приморским племенем, вроде наших северных народов – с застывшей, замершей в вековечной неподвижности культурой, всесильными традициями, освященными бесконечностью протекших столетий и нежеланием менять что-либо в своей размеренно идущей жизни.

Внезапно я припомнил то, что видел несколько часов назад из окна поезда. Мы проезжали через всю страну, и время от времени мелькавшие зеленые поля расступались и открывали вид на чистенький, уютный городок. На переднем плане, вдоль железной дороги, обычно проходила широкая улица, на которую были обращены фасадами кирпичные домики, крытые красной черепицей. Дальше, в глубь городка, ответвляясь в сторону от этой улицы, уходили длинные ряды таких же игрушечных домиков, завитых плющом, окруженных цветочными клумбами, аккуратно обнесенных изгородями. Было еще совсем не поздно, солнце садилось, подсвечивая кирпичные фасады, отражаясь в окнах, но – странное дело – город был пуст, как будто в нем никто никогда и не жил. На улицах не было видно ни людей, ни автомобилей; только перед самым выездом из города я увидел, как в дверном проеме одного из домиков стоит человек, прислонившись к косяку, и смотрит вслед уходящему поезду. Казалось, он один и оставался тут; очень живо я представил себе тишину, которая должна была царить в этом вымершем месте перед закатом солнца, когда ветер стихает; представил легкое поскрипывание приоткрытой двери, только и нарушающее эту тишину, и печальное, торжественное настроение последнего человека, почему-то задержавшегося в покинутом всеми городе. Под этим впечатлением я ехал через Бельгию; потом оно забылось, сгладилось, и только сейчас я снова пронзительно ощутил свое одиночество здесь, среди пышных и безмолвных монументов, оставшихся от давно умолкнувшей, прекрасной, полнокровной европейской жизни.

Так, предаваясь сладостной меланхолии, я медленно бродил по старому Брюсселю; но постепенно холод и усталость стали отвлекать меня от тех захватывающих картин, что рисовало мне мое взбудораженное воображение. Две эти напасти подбирались ко мне с двух сторон: холод не давал ни на минуту остановиться для отдыха, усталость не позволяла двигаться, чтобы согреться. Почему-то мне казалось, что прошло уже очень много времени с тех пор, как я отправился в свой путь, и до рассвета оставалось ждать совсем недолго. Но вот, проходя мимо одного внушительного здания, я увидел, как над его входом празднично горевшее сообщение «+6 °C» сменилось разочаровывающим 00-10. До рассвета оставалось не меньше пяти часов. Вся ночь была еще впереди.

Остановившись в нерешительности на площади перед большим собором, я попытался уяснить свое положение. Ветер как будто начинал стихать, но в любом случае при такой температуре долго я на улице не протянул бы. Что-то надо было делать, искать какое-то укрытие, где можно было бы согреться и немного подремать. Взглянув еще раз на прекрасный белокаменный готический собор, я пошел, уже не мешкая, в новом направлении, и вскоре среди мрачных и угрюмых, затихших до утра переулков, по которым я шагал, мне послышался какой-то непонятный, монотонный звук. Я направился туда, откуда он раздавался, и довольно скоро начал различать, что это была музыка, и музыка, включенная кем-то очень громко. После всех переживаний своей заброшенности в чужом, пустынном и безлюдном городе, я так обрадовался этому движению и жизни, что даже не удивился тому, как странно было услышать ее здесь в такое время. Подойдя еще ближе, я увидел, что звук исходил из кафе, расположенного на первом этаже большого дома. Окна его гостеприимно светились, и возле входа толпилась оживленная публика.

Поколебавшись немного, я вошел внутрь, и обнаружил там обстановку самую демократичную: никто ни на кого не обращал внимания, люди стояли у стойки, сидели за широкими столами, курили, выпивали и закусывали. Тут же, рядом со стойкой, на небольшом свободном пространстве танцевало столько народу, что я поразился, как им удается не налетать друг на друга. Заказав кружку пива, чтобы не сидеть здесь просто так, я подошел к свободному столику и тяжело, с облегчением опустился на деревянную скамью. Судя по всему, это заведение должно было работать до утра, так что я мог, по крайней мере, побыть тут в тепле и относительном покое.

Усевшись поудобнее и отхлебнув пива, я с любопытством стал разглядывать посетителей. Часом раньше, находясь под сильным впечатлением того роскошного, томительного угасания, которое я видел на улицах Брюсселя, я испытывал к бельгийцам острую жалость, щемящее сострадание; мне казалось, что они должны беспрерывно ощущать свою безнадежную обреченность; и, наверно, очень грустно им все время сознавать, что их многовековые напряженные усилия, лихорадочная творческая деятельность, походы и войны, заговоры и перевороты завершились в конце концов ничем, бессмысленным и сытым сегодняшним прозябанием. Но теперь, глядя на выражения их лиц, спокойные и равнодушные, я усомнился в том, что вообще кому нибудь здесь еще приходят в голову размышления такого рода. Музыка ревела монотонно-оглушающе, вокруг меня все время происходило какое-то плавное, неторопливое движение, люди выходили из кафе, появлялись новые, танцевали, садились за столики, жевали, разговаривали. Довольно скоро их лица стали расплываться у меня перед глазами, сливаться в однородную массу, превращаясь в тусклые оловянные пятна на темном фоне. Меня властно одолевал глухой, тяжелый сон.

Через какое-то время я внезапно, как после сильного толчка, очнулся от своего глубокого забытья, и начал озираться, не сразу осознав, где я нахожусь и как здесь оказался. Вдруг, полностью придя в себя, я быстро приподнялся, и снова сел, охваченный чрезвычайно сильным и необычным ощущением. Танцующих вокруг меня стало еще больше, видно, играли какой-то новый, популярный мотив. Краткий сон освежил меня, сознание прояснилось, но невыразимо тягостное впечатление на меня производила печальная, меланхолическая мелодия и вид множества извивающихся, корчащихся рядом со мной тел. Мне как-то вдруг почувствовалось, как дико это зрелище должно было выглядеть среди всеобщей мрачной тишины и запустения, царящих повсюду в городе сразу за порогом этого небольшого зала. Невольный холодок пробежал у меня по позвоночнику; это был даже не пир во время чумы; это был Danse Macabre.

Но скоро этот страх отхлынул, и меня снова начало охватывать грустное, поэтическое настроение. Они, эти европейцы, не знают сами и не чувствуют, насколько их теперешняя жизнь бездушна и скудна, и потому только и могут предаваться таким безрадостным, унылым развлечениям.

О, старый мир! Пока ты не погиб,
Пока томишься мукой сладкой, –

внезапно прозвучало у меня в голове. С упоением я стал твердить про себя эти слова, давным-давно уже высказанные Западу. Наверно, в этом и была разгадка его пронзительного обаяния, в мучительной и сладкой обреченности. Приходя в решительный восторг, я сидел в шумном и прокуренном кафе за липким столиком, и вдохновенно про себя декламировал:

В последний раз – опомнись, старый мир!
На братский пир труда и мира,
В последний раз на светлый братский пир
Сзывает варварская лира!

Ноябрь 1997

Краткое обсуждение

Угадайте автора.



После этого очень длинного вступления можно, наконец, приступить к краткому обсуждению бурмистровских романов - "Курортного детектива" и "Криминальных хроник". Действие которых происходит - по воле автора или вопреки, не столь важно - именно в Лимбе. Точнее, в одном из его доменов. В городе Систербеке, потустороннем двойнике российского Сестрорецка.

Оговорюсь сразу. Автор нигде и никогда подобного не утверждает. Более того - он вряд ли согласится с моей интерпретацией. Хотя символы и знаки Лимба разбросаны по тексту щедрой рукой.

Начнём с имени города. Старинное шведское название очень соответствует общему стилю Лимба: архаика там в чести, а вот Россия - не очень. Точнее, России в том мире нет. Или есть - но где-то далеко, ненужная и неинтересная. Разумеется, это с точки зрения систербекцев - поскольку у них Россия ассоциируется с покинутой жизнью. Судя по всему - не блестящей. Где-то была и Европа - оттуда тоже умирают сюда, хотя и с меньшей охотой.

Очень тонко - и зловеще - звучит слово "курорт", вынесенное на обложку первой книги. В реальном Сестрорецке действительно есть курортная зона (бывшая Канонерская слобода). Однако здесь "курорт" символизирует ровно то, о чём шептала Мастеру Маргарита: Место Покоя.

Топонимика города соответствует обычной стилистике Лимба. В бурмистровском Систербеке есть улица Безблагодатная и рядом Безотрадная. В центре города находится огромное озеро (оно есть и в реальном Сестрорецке, но это в данном случае неважно), которое "превращает город в остров, зажатый между двумя побережьями, морским и озерным" - то, античный "остров Счастливых" и воспетый Рильке

"тот слепой огромный серый пруд,

что над своим далеким дном повис,

как ливневое небо над землею".

Систербек Бурмистрова - довольно населённая область Тьмы. В нём проживает около тридцати, а то и пятидесяти человек. Для Лимба это очень много. Остальные - те самым серые тени, присматриваться к которым нежелательно. Они возникают и исчезают, когда это нужно истинным систербекцам. Главный герой Бурмистрова, Лунин, часто гуляет по абсолютно пустому городу. Он и есть пустой: мнимая часть населения, когда от неё ничего не требуется, не утруждает себя присутствием. Ну так это и правильно.

Настоящие люди в Систербеке живут во дворцах - в соответствии со вкусами, комплексами и страхами каждого из них. Главный герой, к примеру, устраивается в доме, который ему сперва удобно воспринимать как чужой. Однако через какое-то время он обнаруживает, что это дом писателя - вплоть до открывшегося чердака с письменным столом, горой рукописей (разумеется, чужих) и пачкой чистой бумаги с чернильницей - насколько можно понять, c невысохшими чернилами. А незваный гость обнаруживает в винном баре шамбертен 1911 года, что окончательно примиряет героя с его обиталищем.

Остальные живут примерно так же, что выглядит иногда весьма экстравагантно - поскольку пластичная реальность Лимба приспосабливается к подлинным желаниям людей, а не к их представлениям о приличном и полагающемся. Бурмистров тщательно выписывает ряд забавных и страшноватых интерьеров и гротескных сцен, в них разыгрывающихся. Чего стоит, например, "хозяин города", сидящий посреди огромного пустого дворца на высокой стремянке перед книжным шкафом и увлечённо читающий толстый фолиант. Сцена, практически повторяющая честертоновскую из "Возвращения Дон-Кихота", но герой Честертона изначально заявлен как фрик, его так и воспринимают - а герои Бурмистрова не видят в происходящем ничего удивительного. Как и в том, что личные покои "хозяина" представляют собой абсолютно точную копию комнаты в студенческой общаге. Впрочем, реальность Систербека вообще довольно пластична и может измениться от любого сильного чувства. Дворец может сгореть от гнева человека, из него выходящего - и угли на пепелище не погаснут очень и очень долго... Только полная невозмутимость героев и принятие ими ситуации спасает положение. Читатель может долго, очень долго принимать происходящее за нечто посюстороннее - благо, автор всегда предоставляет ему такую возможность.

При всём при том не стоит думать, что обитатели потустороннего города контролируют ситуацию в нём. Они и себя-то не контролируют - в силу тяжких проблем с памятью и волей. Они существуют, не испытывая особенных нужд и тягот, кроме одной - как объяснить себе, кто они и что они тут делают. Из этого рождаются многие недоразумения. Например, политика. Да, и в Лимбе бывает "политическая жизнь". Разумеется, она по большей части имитируется всё теми же услужающими духами, в случае нужды угодливо составляющими толпу, а то и "революционные массы". Реальная же борьба, разумеется, ведётся между настоящими жителями и имеет характер гиньоля - поскольку преследует отнюдь не политические цели, а попытку прояснения сумрака собственного сознания через выяснение отношений. В принципе, такой метод иногда работает и в нашем мире. Не буду продолжать - потому что обсуждать сюжетные перипетии в отсутствии текста по меньшей мере некрасиво.

Теперь два вопроса. Обе книги обозначены как "романы о преступлении". Но каким образом в царстве мёртвых возможно преступление? И какие цели мог бы преследовать столь странный акт?

Вот здесь могла бы начаться, собственно, рецензия. Её, к сожалению, не будет - до той поры, пока второй том не станет доступен. Будем надеяться, что это когда-нибудь произойдёт. При нашей жизни здесь, по крайней мере. Впрочем, возможно, что в Систербеке роман уже издан - скорее всего, в качестве криминальной хроники без кавычек.

Закончу цитатой, имеющией самое непосредственное отношение к сказанному.

"Он взял прекрасный плотный конверт на кнопке, с золоченым названием министерства вверху обложки. Пониже ее красовался роскошный куст шиповника на рыхлом сером снегу. С колючих ветвей его стекали капли крови, застывшие на холоде, покрытые инеем."

Наш Версаль

Ага, поверил кто-то.

«Четверо офицеров, защищавших Капитолий США, совершили самоубийство».

Увидели что-то лишнее в ходе бардака, бывает. Сами понимаете, тайны мадридского двора.

Наш монастырь

Хожу на работе с голым торсом, благо курьер, и у нас блаженные +33. Девки зырят на меня, почти все.

Первая версия, которая приходит вам в голову - что я красив как Аполлон пополам с Аленделоном. Но это вряд ли.

Вторая (которая приходит в голову мне) - что девки у нас голодные. Сексуально. И готовы бросаться (или хоть зырить) даже на меня.

Я живу в России более полувека, и разгадал все её загадки, с моим-то острым умом. И исторические, и тайны современности.

Но ЭТОГО я никогда понять не смогу. Девушки! ДА КТО Ж ВАМ МЕШАЕТ-ТО?

Голодные - кушайте. Стол накрыт.

Неа, будут сидеть с урчащим пустым желудком у пиршественного стола. Ну, удачи.

Над водой, под небом

Новый питерский небоскрёб (703 м):



Явные отсылки к башне Татлина. Её в Ленинграде собирались построить здесь:



Город бы нереально выиграл от этого, скажите? Шучу.

Новый небоскрёб я полностью поддерживаю, меня смущает только одна вещь. Лахта-центр получился божественно красивым, тут уж нам просто повезло.

Поэтому я думал, он станет архитектурной доминантой этого ансамбля. То есть небоскрёбов ещё будет много - но все остальные пониже, чем Лахта-1.

А тут в полтора раза выше. Впрочем, посмотрим как будет выглядеть на местности (точнее, на море).

Беседы об искусстве

Разговор с Ириной Слюсаревой о Москве (не считайте меня снобом, ну милый же по-своему городок).

* В Москве был раз 30, но ни разу внутри Кремля. Надо попробовать как-нибудь.

* Ну Кремль вообще-то -- ну вы знаете... Люди специально приезжают в Москву, чтобы зайти внутрь. Да там и снаружи есть много чего: собор Покрова-на-рву, соборы Варварки и так далее. Прогулке по Китай-городу, правда, немного мешает комплекс зданий администрации президента, но на самом деле внутрь АП-квартала можно зайти. Да, там стоит будка с часовым, но на пешеходов служивый не реагирует. А внутри квартала -- одна из самых старых и очень красивая барочная церковь (нарышкинское барокко). В случае чего -- расскажу, как попасть.

* Спасибо! Сказать по правде (не хочу обидеть Ваши чувства) - я большой нелюбитель русской архитектуры. За исключением Петербурга, но там почти повсеместно европейский стиль (или вернее, стили).

* Почему вы боитесь обидеть мои чувства -- ведь я не русская архитектура. И вообще "русская архитектура" -- это же некорректно. Есть русский модерн (один из лучших -- в Питере), есть русский ампир, есть конструктивизм и так далее. Вы в том смысле, что вам нарышкинское барокко не нравится? -- так вы ж его не видели. И нет, европейских стилей в Петербурге тоже нет. Потому что там тоже разные стили.

* Да я в курсах, кто такой Нарышкин и что такое барокко.) Ирина, поймите меня правильно. Я играю Баха с 15 лет (хоть и никогда не учился музыке), и сочинил 900 произведений в его стиле. Я привык к конструктивности. Я НЕ МОГУ без ансамблей. А "одна церковь" (в окружении чего-то там) - ну НЕ МОГУ я так. К счастью, у нас есть Петербург.

* А вы были, скажем, в Риме? Там тоже насчет ансамблей не очень. Просто потому, что ну очень старый город. На Фори Империале вообще преимущественно развалины...

* ДА! Именно поэтому я ненавижу Рим. Люблю Париж, Вену и (особенно) Петербург.

* Хочу сказать простую вещь: в Москве гораздо меньше ансамблей, нежли в Питере именно потому, что Москва существенно старше. Тем не менее улицы (даже кварталы) довольно гомогенной старой застройки в Москве есть.

* Ну и зачем нам эта старина? Её ещё Пётр ненавидел.

* Ну это понятная логика. На мой вкус, Османн слишком переусердствовал: когда едешь по Парижу, то везде видишь одни и те же здания (хотя изящные). В Риме все же несравнимо больше разнообразия, хотя единицей этого разнообразия, вы правы, чаще всего бывает не ансамбль зданий. А одно здание длиной в квартал, например.

* Вот как раз барон молодец. Он явно подражал Петербургу. Оттуда и возник Париж, как мы его знаем (и я его - Париж - люблю).

* Я Париж тоже люблю. Он огромный, очень характерный, очень насыщенный, у него мощное обаяние. И еда отличная, хотя на мишлены у меня денег никогда не было.

* Я его обожаю. Это лучший город в мире. Но всё-таки чуть мелковато по сравнению с Петербургом.

О пробуждении

Снилось какое-то траурное мероприятие в честь недавно ушедшего писателя (в реале я не знаю такого), там было человек 50. Все говорили о нём хорошие слова.

Там был большой зал, и ещё много комнат. Дело происходило в старинном здании на высоком этаже. Я удалился от зала, и под доносившиеся слова «N ничего не боялся... вообще ничего» подумал, что я побаиваюсь высоты - и зачем-то выбросил пустую бутылку из-под пива в окно. Надеюсь, она никому не попала по голове.

Потом в этой комнате оказалась одна из читательниц моего (этого) журнала. Фамилию знаю, но называть не буду, мои сны - это моё личное дело.

Там была кровать, кусок пропускаю, и я удивился: сколько раз я говорил всему миру, что русских женщин невозможно уговорить, а оно вон как на самом деле - даже уговаривать не надо. Пропускаю ещё большой кусок.

Потом она сказала: хватит пока, мы всё равно с (дальше она назвала другую читательницу моего журнала, фамилию опять не называю) собираемся к тебе сегодня вечером в гости. Нам по пути мимо твоего дома.

Я успел подумать - ну надо же, сразу две. Хорошо будет.

И тут проснулся. Один в постели, между прочим.

Бархат совночи

Где никто не упомянут - это я.

• Андрей Малосолов. Невский конечно хорош. Но посмотри на величие Тверской или Пятницкой? Посмотри на Дмитровку и Покровку, на Солянку - вот где ходишь, как по музею.

• Извини, друг. Но я не могу врать. На Тверской мне всегда удавиться хочется, так это скучно.

• Ирина Слюсарева. Мне бы хотелось, чтобы вы увидели некоторые места в Москве. Крутицкое подворье. Некрополь в Спасском монастыре. Несколько самых старых церквей, а также Марфо-Мариинскую, которую строил Щусев (да, автор мавзолея). Чудесные церкви Вознесения -- Малого и Большого, на Большой Никитской, одна величественная, вторая крошечная, обе чудесные. Солянку+Покровку, весь квартал, с его кофейнями, барами, синагогой, палатами, перестроенными в коммуналку... А Тверская -- не скучная (хотя не самая красивая московская улица) -- надо просто иметь к ней подход.

• Ирина, это очень трогательно, что Вы любите Москву. Я её обожаю как символ и средоточие русской жизни, и за великую историю, и люди там великолепные - но ВИДЕТЬ я это не могу. Это кошмар кошмарыч, а не город (архитектурно).

• Ирина Слюсарева. Тарас, в жисть не соглашусь, что красив только единообразно застроенный город.

• Петербург неимоверно разнообразен. Вы видели деревянную архитектуру (дачи начала 20 века) в Сестрорецке? А Озерки, воспетые Блоком? А Каменноостровский с его самым большим в мире заповедником северного модерна? И это я только начал перечислять.