September 3rd, 2021

Теперь всё

«Власти поддержали идею передачи конфиската нуждающимся».

О, ну наконец-то я съем все 1 млн 170 тысяч тонн санкционки. Никаких сил уже нет без французского бри с благородной белой плесенью, шотландского виски и испанского хамона - его я вообще ещё не пробовал.

А, и норвежская сёмга.

Я хочу ТИШИНЫ

Все (читатели) ненавидят, когда я начинаю жаловаться на жизнь, что не совсем правильно с читательской стороны.

Я почти 20 лет читаю романы Роулинг каждый день, и почти 40 лет слушаю и играю Баха. Тоже каждый день.

ЕСЛИ бы вы делали так же с моими романами - то есть читали каждый день, хоть по кусочку - то видели бы мир в правильном (реальном) свете. Я не призываю (ровно) ни к чему, у нас свободная планета. Но если вы оторваны от реальности - то я не могу не отметить, что оторваны.

Дальше пошли жалобы на жизнь, но см. дисклеймер выше. Мои романы, музыка (и даже стихи) всегда стойкие, мужественные, глубокие, и при этом с оптимизмом, да ещё и с юмором.

А это просто ДНЕВНИК. Но мне продолбали всю голову за последний месяц.

ГРОХОТ (при ремонте крыши) стоит настолько адовый, что "домовые глохнут" (Гаспаров). У меня не осталось уже не только ушей, но и головного, как и спинного мозга.

"У меня нет принципов, есть только нервы". А у меня не осталось ни нервов, ни принципов.

Вот просто брать АК и лезть на крышу. Я бы развернул подробнее, да Цукерберг не велит.

Мои нервы истерзаны настолько, что я уже тиканье будильника слышать не могу. И это КАК РАЗ тот месяц, который я взял для перерыва между двумя работами, немножко отдохнуть, ну и дописать третий роман.

Это карма. Пойду ночевать на Московский вокзал.

Вчерашняя ночь

Вчера в два часа ночи меня разбудил дождь, и я не мог уснуть. Было скучно.

Поэтому я пересмотрел "Жмурки" Балабанова. Сложилось странное впечатление, что Голливуд прожил свои 100 лет зря.

Великолепная же вещь. Почему в США не умеют снимать (такие классные) фильмы?

Дюжев и Панин - ну, ребята как ребята. Кастинг у Алексея Октябриновича всегда классный. Для своей роли годятся.

Кто настоящий актёр - так это Маковецкий. Нереально хорошо работает, тут Октябриныч дал немного промашку (в смысле тот слишком хорош для своей роли). Но Балабанова я никогда критиковать не буду, это было типа дружеской подколки.

А, ну и обворожительная Рената Литвинова. Просто фам фаталь какая-то - не слушайте мои шутки, в её адрес я никогда ничего плохого не скажу.

Ну и самый проблемный фрагмент. Никита Михалков.

Да фиг его знает. У меня даже не двойственное, а как минимум тройственное чувство.

С одной стороны, "советский барин". Это не выведешь, видно через любую плёнку. Терпеть не могу этот типаж, как и весь совок.

С другой - играет отчаянно херово. Может играть только самого себя - и чё это, актёр, что ли?

С третьей - ну Балабанов не ошибается. Я не представляю себе кого-либо другого в этой роли.

С четвёртой - тут и вовсе непонятно. Вот я, например, русский писатель (лучший в 21 веке).

И у меня ничего нет, кроме коммуналки (комната 13 м), холодной воды на кухне, при отсутствии душа, холодильника и стиральной машины. И адовый грохот (прямо сейчас) за окном, выносящий мне весь мозг. Я бы лучше при землетрясении жил, хоть их и не бывает в Петербурге. Мне кажется, даже люди в 1мв и 2мв так не мучались (нет, это кощунство, я не писал этого).

А Балабанов - такой же, как и я, провинциал, только с Урала - получил самый звёздный состав в свои фильмы. Это как вообще бывает?

Поймите меня правильно. Я нисколько не завидую ему. Я не режиссёр, а поэт (в известном смысле) - чего мне завидовать?

Я только немножко удивляюсь. Я говорил Крылову за пивом у Мариинки: "90-е - это была осевая эпоха".

И он горячо поддержал меня (хотя в постах писал о 90-х всякое). Но (врать мне незачем) - поддержал и согласился.

А за Октябриновича я очень рад. Сейчас хоть посмотреть есть что. Это цитата из Крылова, если вы не помните этот пост: "Вы меня скоро уморите [или как-то так], но потом скажете - пока был жив Крылов, хоть было что почитать".

Ну и Нижний Новгород прекрасен.

ЖЖ и ФБ

Ладно, ещё немного дразнилки. Третий (пока неопубликованный) том.

7
Через пару дней он понял, что сделал ошибку, не остановившись тут сразу же – в декабре, полгода назад. Трупы, интриги, кровь, политика, дрязги, Карамышев – все это было неправильно, и мешало работе. Он писал сейчас с такой скоростью, что не вспоминал даже о том отрывке, который был нарисован (Лунину нравилось думать о своей литературе как о живописи) еще на кухне – которую уже можно было не считать своей.
Жизнь за окном была необыкновенно разнообразной. Балтийское небо менялось быстрее, чем даже его настроения.
Море с грохотом накатывало на берег под тучами, проливающимися дождем, а через полчаса уже небо сияло блистающей лазурью, и солнечный луч отражался на лакированном паркете. Стол Лунину был не нужен, достаточно было заполнять блокноты, опершись на локоть – а вот по клавесину он немного тосковал. Но возврата к прежней жизни не было.
Дверь распахнулась, когда он увлеченно пытался описать свой последний сон – это было опасно, он знал это. Литература могла завести в неизведанный мир, в котором можно было и потеряться.
Но в этой комнате, с одними голыми стенами с бежевыми обоями, он чувствовал себя странно защищенным. Отгородиться от мира тут получилось лучше, чем в его домике, доставшемся ему незаконно – и может быть, вследствие этого попавшему в центр событий, и не раз, и не два, что в конце концов стало невыносимым и неприемлемым.
В дверном проеме стоял Срезневский. В его взгляде Лунин прочитал сразу все, что он терпеть не мог – насмешку над своими занятиями, слишком глубокое понимание его устремлений, и дружеское расположение, от которого и вовсе хотелось сбежать и из этого убежища куда-то еще.
– И долго ты намерен здесь прятаться? – спросил Филипп вместо приветствия. Лунин приподнялся и махнул ему рукой.
– Заходи, – сказал он. – Подожди минуточку, я спрячу свои рукописи, потому что ты явно хочешь видеть тут все, что угодно, только не их.
В этом кабинете, аскетичном до совершенства, навести порядок было просто. Лунин задвинул бумаги ногой в угол, швырнул сверху подушку и сказал, поворачиваясь к гостю:
– Я не прячусь. Я тут живу. Предложил бы тебе сесть, но сам видишь…
Срезневский не обратил внимания на его слова. Он подошел к окну и со скучающим видом побарабанил пальцами по подоконнику, глядя на волны, наливающиеся тяжелым предгрозовым светом.
С запада подходила еще одна туча, неся с собой новый маленький ноябрь в мае. Наконец Филипп оторвался от окна и повернулся к Лунину.
– Ты можешь вернуться домой, – сказал он сухо.
– Я дома, – сразу ответил Лунин. – И мне тут хорошо.
Первые брызги начинавшегося ливня ударили в окно. Молнии беззвучно били где-то далеко в выси, в почерневшем с одного края небе.
– Краем зацепит, – обронил Срезневский, глянув на разбушевавшуюся стихию. – Если ты хочешь оставаться здесь, то тебя никто не неволит. Я бы даже сказал, в череде твоих экстравагантных поступков это не самый выдающийся. Если желаешь, то…
– Я чувствую, ты на грани того, чтобы предложить мне и эту резиденцию в собственность, – перебил его Лунин с насмешкой в голосе. – Не стоит. Если кафе внизу будет разгромлено – кто будет мне приносить булочки с кофе?
– Хорошо, – без улыбки согласился Филипп. – Пусть кафе остается.
– Что-то ты сегодня слишком покладистый, – с подозрением сказал Лунин. – Наверняка тебе что-то от меня надо.
– Да, – сказал Срезневский. – Очень важно, чтобы ты не ввязывался в очередное расследование.
– Важно для кого? – неожиданно для себя спросил Лунин. Его вопрос вполне тянул на начало расследования, отметил он про себя с раздражением.
– Для всех, – коротко ответил Филипп. – И для тебя тоже.
Лунин подумал с минуту. Ветер с моря плескал в стекло пригоршни дождевой воды. Тучу уже сносило к Петербургу – более далекому, чем когда-либо, выцветшему и почти умершему в сознании Лунина.
– Послушай… – начал он. – Как ты уже наверняка знаешь, убийство совершено не где-нибудь, а у меня дома. И ты будешь говорить, что оно не имеет ко мне отношения? А если имеет, то…
Он замолчал. Получалось с его слов, подумал он с неудовольствием, что он уговаривает Срезневского не мешать ему с расследованием, или еще хуже – просит позволения на это.
Стоит только открыть рот – и узнаёшь о себе поразительные вещи, подумал Лунин. А пока молчал и ни с кем не общался, желания и намерения казались просты и однозначны, и с планами на будущее была полная ясность. Наверное, надо поменьше говорить.
– То что? – переспросил Филипп.
– О чем ты? – спросил Лунин, опомнившись.
Срезневский вздохнул.
– Хорошо, пусть это убийство, – сказал он. – И действительно, инцидент – который мы сочли убийством в качестве допущения – произошел в твоем доме. С тем же успехом он мог случиться в любом другом месте. Что мешает теперь тебе об этом просто забыть?
– Для начала – труп у меня дома, – не сдержался Лунин. – Он там остался?
– Я вижу, ты уже готов ко всему в нашем городе, – съязвил Филипп, снова поворачиваясь к окну и провожая взглядом тучу, дробившуюся на мутные лоскутки в светлеющем небе. – Никакого трупа там, конечно, давно нет. Я бы рекомендовал тебе прийти к внутренней уверенности, что никогда и не было. Жизнь продолжается, как будто ничего не случилось.
– И отлично, – сказал Лунин.
– Да, – ответил Срезневский, проходя к выходу и оборачиваясь на пороге – должно быть, это была всеобщая систербекская привычка. – Могу тебе заметить только одно. Ты теряешь время, оставаясь здесь. А так ты волен пребывать где угодно – в этом городе ты везде как дома.
– Совсем как трупы, о которых ты только что говорил, – пробормотал Лунин.
– О да, – ухмыльнулся Филипп. – И все же поменьше расследований. И без тебя голова болит. А сейчас ты даже не представляешь, во что ввязался.
– Я ни что не ввязывался! – воскликнул Лунин, уязвленный. – Это вы убили человека в доме, который я привык считать своим, и теперь…
Он замолчал. Срезневский вздохнул еще раз.
– Счастливо оставаться, – сказал он, закрывая за собой дверь. – И приятного творчества.
– И спокойных снов, – передразнил его Лунин, когда шаги на лестнице затихли.
Неожиданная мысль посетила его в ходе разговора, и теперь он хотел проверить свою догадку. В робком луче солнца, пробивавшемся сквозь редеющие тучи, почти превратившиеся в облака, неряшливо брошенная пачка исписанной бумаги белела нелепым диссонансом на блистающем лаке паркета.
Лунин кинулся к ней и начал отыскивать последний отрывок, написанный в брошенном доме. С таким ощущением он обычно извлекал пистолет, вверенный ему начальством, из-под крышки клавесина.
Но бумажонки не было. Лунин отчетливо помнил, что он не писал больше о соснах, избегая этой темы в силу дикого суеверия – ему казалось, что та небольшая вершина в своем творчестве, которой он достиг, может истрепаться от частого и небрежного употребления.
Сосны, время, вода и песок, – пришла ему в голову строчка. Где-то уже было что-то похожее – то ли в умирающей России, то ли в мертвой заживо эмиграции.
Он знал, что делать дальше. Всю пачку рукописей он всегда носил с собой, даже выходя подышать морским воздухом. Листок мог забрать только Зотов, принесла же его нелегкая в самый неподходящий момент.
Собраться было делом нескольких секунд. Бумаги он и так держал в руках, а почти вся его одежда была на нем. Девушка у кофейной стойки на первом этаже проводила его заинтересованным взглядом. Дежурная улыбка на ее лице проступила, только когда он был на улице.

8
Впереди в вечернем тумане высветился дом Муратова, что было очень некстати. Разговоры, опять разговоры. Хотя у Артура можно было спросить, где живет Зотов, он мог знать.
– А-а… это опять ты… – вяло протянул Муратов, когда Лунин показался над калиткой. – Что на этот раз?
– Смотря какой смысл ты вкладываешь в слово «что», – сказал Лунин, входя во двор. Артур стоял у мольберта с рассеянно-сосредоточенным видом, поэтому можно было простить ему некоторую неприветливость. Лунин тоже не любил, когда его отрывали от работы.
– Художественный, как всегда, – пробормотал Артур, вглядываясь в свою работу.
Лунин открыл калитку и вошел. Сгущающиеся сумерки, с багровым низким солнцем под тучами, придавали сцене оттенок нереальности.
– Картина будет называться «Кошмар бытия», – сказал Муратов, чуть отодвинувшись и с удовольствием оглядывая свое творение.
– Что же тут кошмарного? – спросил Лунин.
На полотне, на этот раз выполненном маслом по холсту, виднелись высокие здания, очень похожие на те, что стояли рядом через реку. То ли Артур начал писать картину еще днем, то ли его духовный взгляд с легкостью проникал за болотистые берега. Неизбежные сосны – впрочем, и в реальности росшие здесь почти в каждом дворе – красовались на фоне глубокого синего неба в просветах между многоэтажками.
– Пойдем в дом, – сказал Артур, снимая полотно с мольберта. – Все равно темнеет.
– Я, собственно, ненадолго, – заметил Лунин по дороге к крыльцу.
– Ты всегда ненадолго, – откликнулся Муратов, открывая дверь. – И всегда от трупа до трупа. В смысле пропадаешь, когда его у тебя нет. Появился следующий?
– О да, – сказал Лунин, входя в гостиную и садясь без приглашения. – На редкость скучный в этот раз, и я не уверен, что буду им заниматься. Так что тебя так ужаснуло в твоей картине?
– Я бесстрашен, как нарисованный лев, – ответил Муратов. – Ты же понял, что там изображено?
– Дома и деревья, – сказал Лунин. – И немного облаков в небе.
– Так ты в художественные критики попадешь, – фыркнул Артур. – Чай или что-то покрепче?
– Нет, я в самом деле на минуту. И недавно ужинал. Или обедал? Я не помню.
– Ясно же, – продолжил Артур, перебивая его, – что все дело в освещении. Передан юношеский, или даже девический взгляд. Такой, каким мы – по крайней мере, юношеским – видели это в незапамятные времена. Эта щенячья наивность, все яркое и броское, чаще в сине-зеленых тонах, как небо и трава, и впереди вся жизнь, как лакомый пирог с подрумяненной корочкой. А потом выясняется, что это был обман, и то, что было впереди, оказывается позади, и нам остается сделать лишь тот вывод, что вся прелесть непрошедшей еще жизни только в ее непроходимости. Потому что она одинаковая что до, что после – и все дело во взгляде.
– Что это значит? – резко спросил Лунин.
– А что такое? – переспросил Муратов, моргнув. – Тебя смутило мое устное эссе?
– Нет, просто… что-то в последние дни все о времени говорят. Как сговорились, честное слово. Ладно, я передумал, давай чай.
– Ты непостоянен, как погода в Систербеке, – заметил Артур, водружая громоздкий чайник на плиту. – Причем погода в моем художественном изображении – там еще хуже. Так что у тебя за труп?
– Труп как труп… вся интрига только в том, что у меня дома.
– Да ну? – как будто не поверил Муратов. – Прямо в спальне?
– Хуже. Над ней.
– На втором этаже? Этого следовало ожидать.
– Почему?
– Там же у тебя библиотека, как ты рассказывал. Где и заводиться трупам, как не в библиотеке?
– Там архив с рукописями, – проворчал Лунин. – К тому же не моими.
– И что ты теперь намерен с ним делать? Нет, я не про архив.
– Труп уже давнишний, – сказал Лунин. – Более того, наш общий друг Срезневский успел мне сообщить, что его там не только уже нет, но и никогда не было.
– Боится, что тебя поглотит новое расследование? – проницательно спросил Муратов, снимая чайник с плиты.
– Думаю, что нет, – со вздохом ответил Лунин. – Опасается, что я больше не вернусь в этот дом.
– Хм, а что, есть признаки? Тебе надоел дворец с клавесином? Хочешь подыскать дом у моря с органом? Чтобы заглушать звук прибоя?
– Уже подыскал, – сказал Лунин, принимая из рук приятеля чашку чая. – Правда, органа там нет. Там вообще ничего нет, кроме голых стен.
– Подожди… – сказал Муратов, замирая с чашкой в руке. – Ты что, хочешь сказать, ты от трупа сбежал? Вот не ожидал от тебя.
– Панически, – ответил Лунин. – Но не от трупа, а от этой жизни. Хотя труп как раз ее немного оживлял.
– Жизнь в самом деле стала не та, – пожаловался Артур, все-таки отхлебывая. – Скучно, ужас. Даже мне. То ли дело раньше. Ты же помнишь, как это было в старое доброе яркое время, – сказал Муратов.
– Время всегда бесцветно, – рассеянно заметил Лунин.
– Нет, никогда! – воскликнул Муратов. – Не всегда, в смысле. Ты посмотри на эти глиняные подобия, называющие себя людьми. Они слоняются, как памятники, по неподвижной земле. Они переживают соития…
– Памятники, если и слоняются, то ничего не переживают, – перебил его Лунин. – А соития и вовсе переживать невозможно, тут нужно какое-то другое слово.
– Они переживают соития в угрюмых замкнутых пространствах, – твердо продолжил Муратов. – Где не видно звезд в теплой оловянной тверди. Что уже совсем не то, согласись. То ли дело раньше… впрочем, что тебе говорить.
– Нет, я многое помню, если ты об этом, – сказал Лунин, отвечая на невысказанный упрек. – Шикарные были времена.
– Я бы употребил даже слово «баснословный», – вставил Муратов.
– Да… оловянную твердь запомнил очень хорошо. Можно даже сказать, отчетливо. Вечерний пляж, глухой немолчный шум волн, бежевые девические ягодицы, обращенные ко мне… лица не помню.
– Вряд ли это политическая избирательность твоей памяти, – хмыкнул Артур. – А вот насчет оттенка ты не прав. Они никогда не бывают бежевыми в таких случаях. Так ты не хочешь подробнее рассказать о трупе?
– Пока нет, – сказал Лунин, ставя чашку на скатерть, расшитую авангардистским золотом, с меленькими черными квадратами. – Слушай, я зачем зашел-то… Ты не знаешь, где живет Зотов? Такой сухонький старичок, любитель порассуждать о совершенстве и оправданности этого мира? Всегда готовый согласиться со всем на свете? Он мне нужен.
– А зачем он тебе? – спросил Муратов, с легкостью соскакивая с разговора о трупах, картинах и эпохах. – Хочешь преодолеть в себе идею смерти через его простоту? Очиститься философской невинностью?
– И это тоже, но разве что между делом. Все проще. Он меня навещал, и с тех пор у меня не хватает одной рукописи. Хочу ее разыскать.
– Поклонники твоего творчества рвут подметки на ходу? Не успеешь стилистически выверить фразу, как ее уже поют на улицах?
– Близко к этому. Но давай о моей литературе тоже не будем.
– Ты же сам заговорил о рукописях!
– Мои наброски – это дело государственного значения… – рассеянно бросил Лунин. – Я думал, ты в курсе.
– И что натворил Зотов? – с удовольствием спросил Артур, не обращая внимания на выпад. – Украл текст и превратил его в политический манифест? Отчего возникло новое уличное умственное течение в городе, сотрясши до основания местный идейный ландшафт?
– Так, что только камни посыпались с концептуальных вершин, – без энтузиазма поддержал его Лунин. – Давай не будем увлекаться. Мне еще сегодня с Зотовым беседовать, если хватит душевных сил. Скажи только его адрес.
– Ты же его знаешь, – сказал Муратов. – Сколько раз можно приходить ко мне, спрашивая о том, что уже было?
– Когда было? И при каких обстоятельствах?
– Да ведь он сам рассказывал. Ты когда-нибудь слушаешь то, что тебе говорят в Систербеке?
– Нет, никогда… а что он говорил?
– Что живет в устье реки, у самого пресного моря. А река у нас одна. Или ты другую знаешь?
– Я и одну-то не знаю… – пробормотал Лунин. – А где и когда он это говорил? Впрочем, неважно. Спасибо, я понял, где его искать.
– Искать – это правильно, – заметил Артур, ставя снова чайник на плиту. – Гораздо опаснее найти. Ты можешь обнаружить, что увидел совсем не то, что нарисовало твое воображение.
– Я переживу это, – ответил Лунин. – Нет-нет, я не буду больше пить чай.
– И не надо, – сказал Муратов. – Я всегда знал, что чай без коньяка наливать тебе вредно. Ты отказываешься от дальнейшей беседы, как только искусствоведческий разговор только разгорелся. Так мы не познаем истину, но от коньяка ты отказался.
– Мне еще работать сегодня, – сказал Лунин, вставая. – Спасибо за чай.
– Я буду допивать его в одиночестве, и просветление не замедлит явиться. А работой ты это называешь зря. Ты же знаешь, что такое работа.
– Эту тему мы пропустим, она совсем скучная, – пробормотал Лунин, вставая. – О политике и женщинах мне нравится больше.

9

Маленькая планета

Россия - убитая страна. Так, например, к моим постам обычно не более трёх лайков. Хотя я лучший русский писатель в нашем веке.

Ну это просто стеснительность такая, я всё понимаю. Главное - не выпячиваться и не выделываться, нас так в советской школе учили.

Я без претензии. Россию построили, как взвод.

Ну, слава тебе господи, у нас хоть с территорией всё нормально. Вы хоть на политическую карту планеты взгляните.

А в остальном - карлик. И очень жаль.

Без названия

Когда я допишу свой третий роман (на это ушло 7 лет, но будет больше), его никто никогда не увидит.

Это просто моя прихоть. Но сначала надо дописать.

А потом всё. У меня полная власть над этим миром.